• Огорчевский Искандер
    Огорчевский Искандер
    Вольное сердце
  • Огорчевский Искандер
    Огорчевский Искандер
    14 стена
  • Огорчевский Искандер
    Огорчевский Искандер
    Китаец
  • Аватарка
    Черновик

Огорчевский Искандер

Внимание!

Данная страница содержит ненормативную лексику или материал,
не рекомендованный к прочтению лицам до 18 лет


Повесть о жизни, любви и смерти в горах тех, кого мы продолжаем любить. Мы не выпускаем из своего сердца мгновения их жизни, оставаясь вечно преданными им, ожидая встречи среди звезд. Повесть посвящается Кириллу Мохову, Егору Пенигину и Александру Камневу - друзьям, чьи сердца навсегда останутся вольными.

Вольное сердце

На одном из переулков в дальней части пригородного поселка, той, что была
на окраине, дул холодный ноябрьский ветер. Совсем недавно выпал снег. Михаил
Воронцов вместе со своим отцом меняли колеса старого рабочего внедорожника.
Домкрат никак не хотел ровно вставать на доску, что лежала на замерзающей земле.
Мерзнут руки. После обморожения они стали очень чувствительны, и мгновенно
реагируют на любой холод. Родные гайки на колесах разного размера. Стальной
балонник прилипает к сырой перчатке и плохо поддается ручным манипуляциям.
Пять гаек на 21 и одна на 19, и все не так просто, ведь никогда не знаешь, где нужная
тебе гайка, и пойдет ли балонник без трубы. Китайские гайки с неподходящей
резьбой ломают все надежды на успешное завершение работы. Михаил все думал:
«можно было заняться этим летом, с комфортом улечься под машиной на мягкой
зеленой траве».
- Это какой-то бред! – возмущенно вскрикивал он.
Отец, сморщив лицо, скручивал второе колесо. Он молчал, услышав слова
сына. Воронцов старший всегда отвечает через какое-то время, когда сформирует
свою мысль окончательно. Иначе получаются обрывки фраз с длинными паузами.
- Я думал, гайки все одинаковые, - произнес он в ответ.
- Ты их где купил, блин?! – продолжал возмущаться Миша.
- Да… Лежали они в пакете, давно их брали.
- Ну, все. Родные только остается вкручивать. Опять парить мозги…
Отец ценил время, по крайней мере, за работой. Он не умел тратить его на
болтовню и лишний отдых. «Если можно работать, значит нужно работать. А если
работать нужно, значит без лишних слов» - так он рассуждал в понимании своего
сына. Хотя, никто точно сказать не мог, что же он думал на самом деле.
Спустя два часа дерганий на морозе Воронцовы поменяли колеса. Но
переднее - правое мгновенно спустилось в ноль.
- Твою… - вырвалось у Миши.
- А там же камера стояла вроде? – глядя на сына, спросил старший Воронцов.
- Да нет… Камера на другом стоит.
Михаил завел машину, подключил насос и прикрутил к ниппелю. Отец стал
собираться уезжать домой, в город. Колесо медленно наливалось воздухом. Стало
быть, травит не сильно, и Миша успокоился. Представил, как завтра доедет до
сервиса и так. Все это временно.
*
Океан обрушился свирепыми волнами. Темно-зеленая вуаль разрывалась и
соединялась снова. Далеко от берега плыли гигантские валы в открытом море,
трудно представить такое количество воды. Это и водой назвать трудно. Как
трудно назвать гору камнями, а ледник льдом. Это живое и сражающееся за жизнь
существо, такое же, как и все вокруг. Все хотят жить, все хотят покорять, но
никто не хочет быть побежденным. Однако, в этом мире сломить возможно лишь
единственное - человека. Поймать животное, запрячь, подковать, убить, съесть –
не значит покорить его. Ровно, как и постоять на вершине горы или скатиться с
волны. Покоренным навсегда останется тот самый человек, в чье вольное когда-
то сердце вонзилась любовь к первобытной стихии, и нужда выжить превзошла
сама себя. Она превратилась в желание жить.
*
В долине пролился дождь. Молодой журналист из Бразилии по имени
Альберт приехал в Непал, чтобы увидеть легендарные столпы мира – вершины,
которые заставляют потеряться в мгновении раздумья о них. Бывает, это чувство
слишком глубоко врывается внутрь. Глядя на белоснежный пик, с которого сдувает
снег невыносимо сильным ветром, представить себя, стоящего там в этот самый
момент, мысленно оказавшись на вершине и впасть в блаженный ужас от того, что
это все-таки возможно.
Если, ты знаешь, что это такое, то ты либо содрогнешься, вспоминая
неистовые ветра, которые счищают со льда и скал тот снег, который был давно
позабыт тобой, либо ты подумаешь о том, что так и не добрался до своей вершины.
Но только ты понимал, что не хватило всего чуть-чуть.
Они встретились в городе Лукла. Это маленькое поселение в маленькой, но
невероятной стране, что ближе всего остального света к звездам и таинственным
далеким мирам – в Непале, средь зеленых склонов густых лесов на высоте 2800
метров над уровнем моря. Обычно, сюда путешествуют самолетом из Катманду –
столицы Непала, но есть и иные методы, о которых каждый догадывается сам. Ну…
Или судьба дает им подсказку. Попасть в Луклу можно пешком, если у вас есть время
на долгие странствия с затяжными подъемами и спусками.
Михаил Воронцов уже две недели находился в волшебном поднебесье. За
это время он успел поднять заброску в Намче Базар – поселок на высоте 3400 по
дороге к Эвересту, отправив другую часть груза с шерпами до базового лагеря на
леднике Кхумбу под хребтом Махалангур-Химал. До прибытия его друзей и команды
восходителей оставалось какое-то время для медитации, отдыха, поедания блюд
местной кухни и прочего безделья. Конечно, Луклу уже вряд ли можно назвать
полноценным традиционным непальским поселением, ведь это островок
цивилизации среди гималайских гор со всей вытекающей инфраструктурой, тем не
менее, в этом месте есть что-то особенно магическое и диаметрально
противоположное тому, что мы привыкли видеть на улицах родных городов.
Возможно, взлетная полоса крохотного аэродрома, обрывающаяся пропастью в
зеленые-зеленые леса, придает Лукле обаяние, а возможно, что именно здесь ты
ощущаешь утренний аромат неба и предвкушаешь рассвет перед восхождением.
- Ну, что, ребята. Часть вашего груза ушла, а у меня так вообще ничего не
осталось, только рюкзак с сокровенным моим, личным. – произнес Михаил,
дозвонившись до Евгения.
Евгений и команда из пяти человек были в Катманду, они прилетели
значительно позже Воронцова в Непал, но завтра уже готовились прилететь в Луклу, а
оттуда вместе отправиться к базовому лагерю.
- Здорово, палатка хоть есть у тебя? Как там с погодой? – спросил Евгений.
- С погодой все отлично. Уже почти неделю ясное небо. Тепло, давайте
ребята, готов сорваться уже.
- Стараемся. Народу, сам знаешь, сколько. Если, какие-нибудь «випы» не
объявятся, то после обеда будем на месте. А то, нет желания, как в прошлый раз,
когда перед нами наш самолет, оплаченный улетел с голландцами.
- Да ладно, не волнуйся, Жень. Как там твои ребята?
- Ребята отлично, тебе привет от Гриши. Трое спортсменов, веселые ребята.
- Привет принял. Ладно, тут хорошо, столовку нашел, вкусный у них там рис. Я
в квартире оставлю визитку тебе скидочную, я без денег остался, заплатишь за меня, а
то я ужинал в кредит последние три дня. Радиостанция тоже тут.
- А ты куда собрался?
- Наверх пойду потихоньку. Погуляю. Через пару часов должен прилететь
один товарищ из Бразилии, журналист. Будет документировать.
- Интересно. Ты ему пообещал что-то? Или он деньги дает?
- Ну, как тебе сказать. Денег у него самого то, почти нет. Там видно будет, что
с ним делать. Поэтому, завтра мы решили выходить до Базара. Вы нас догоните, я
думаю.
- Высотник он какой-то? Или так… - в голосе Евгения звучало сомнение, и
сквозь трубку Миша представил, как Женя морщит лицо.
- Альпийский спасатель, если верить его резюме. – Михаил широко
улыбнулся.
- Резюме? Ты что заставил его прислать резюме? Ты сам то, знаешь, как это
резюме выглядит? – смеялся в ответ Евгений.
- Ну… Теперь знаю, видишь, какие плюсы. Учусь каждый день. Познаю мир,
так сказать.
- Хах! Ладно, Миша, мы пойдем, пообедаем. В общем, до завтра. Если что,
встретимся в Намче.
- Ключи от комнаты я оставлю под горшком с цветком, синий горшок. И дом, в
котором мы в прошлый раз жили, только комната номер 28, а не 18. Не перепутай,
все оставлю в шкафу, там рация, батареи и зарядка. Запиши куда-нибудь!
Разговор оборвался, и было неясно, все ли услышал Евгений от Воронцова. В
любом случае, тропа к базовому лагерю Кхумбу одна. Времени у Михаила и команды
было достаточно, сезон только начинался. Это был один из тех моментов, когда
снисходило горное вдохновение. В такие часы тяжело усидеть на месте - тебя
поднимает, словно на ракете сквозь атмосферу. И ты готов бежать навстречу к своим
товарищам вперед, зная, что они идут позади.
Рюкзак. Воронцов его собрал, но около часа просидел, глядя на это подобие.
Мише редко доводилось наблюдать за своим «бэком» такую аморфность. Полупустой
рюкзак, конечно, может быть легким, но для Воронцова такое положение дел никак
не могло быть удобным. Все дело в балансе, на этом пункте у Михаила могла поехать
крыша. «Нет равновесия - за порог не ходи. Возьми такси» - бормотал он себе под
нос всякий раз, выходя из бара. Выпить он, конечно, любил. Но лишь изредка, когда
через множество слоев пробивался его незащищенный творческий характер.
Тем временем журналист из Бразилии по имени Альберт высадился из
маленького самолета, что приземлился в Лукле. Время приближалось к полному
вечеру. Молодой бразилец схватил свой рюкзак и небольшую сумку, оттащив их в
удобное для ожидания место. А ждать было чего. Воронцов и Альберт договорились,
что альпинист будет встречать прибывшего писателя возле аэродрома. Альберт
прибыл из Дели, что в Индии. Там он общался с последователями Ганди и работал
над очерком об «Ахимсе». Несколько месяцев ему удалось уделить сказочной стране,
после чего его ожидала долгая и нудная дорога до Катманду на поезде, о которой,
вряд ли захочется вспоминать. Ибо безотрадно видеть муки израненного буйвола,
когда-то бывшего рабом на вселенской пахоте, старого, исхудавшего, умирающего.
Он лежал на соломе в противоположном конце вагона. Альберт и еще двадцать
четыре индуса ехали там же. Видимо, освобождение – не всегда есть свобода. Если
бы этот зверь был человеком, то он бы просто пошел искать деньги на выпивку. И пил
до тех пор, пока из-за флакона бальзама ему не ударили по башке куском ржавого
металлического уголка за гаражами. Это ведь смерть. И она приходит. И она точно
придет.
Прошел час. Воронцову стало надоедать смотреть на сгорбившийся рюкзак, и
он подошел к окошку, откуда были видны прилетающие самолеты. «Самолет летит.
Темнеет что-то» - произнес Миша. В полусонном разуме Миши один за другим
возникали образы парящих облаков и птиц, рассекающих их. Красивые небесные
краски в туманной голове. Вспомнив про Альберта, альпинист поднял разжатую кисть
и бросил взор на электронные часы, что носил на правой руке. На экране часов было
пусто, вероятно, разрядилась батарейка, которые он покупал еще в Санкт-Петербурге.
- Черт. Будильник! – вскрикнул он, выходя из комнаты.
Темнело стремительно. Вокруг стало тихо, а улицы наполнились беседами,
смехом и прочими застольными разговорами. Дым струился на уровне верхних
порожков оконных рам, сливаясь с сумеречным туманом. Вара и брыд поднимались
от очагов и алажей, но всю яркость дымному ручью придавали курильщики махорки и
самосада. Изобилие туристов, много путешественников, альпинистов и других
интересных людей со всего мира пребывало сюда каждый сезон. У каждого своя
причина посетить это место. Не каждый, побывавший здесь, замечает горы. Их видно,
но войти в контакт с Гималаями хочет не каждый. Такой шанс выпадает не многим.
Лишь тем, во сне кто слышал голос вершин.
- Добрый вечер, Михаил. Я Альберт. – встав с рюкзака, представился
бразилец.
Воронцов резко подбежал к журналисту, поправляя свои разлохмаченные
волосы.
- Ой, простите. Я поставил будильник на часы, но батарея почему-то села. Вы,
наверное, очень устали. Давайте ваш рюкзак. – запыхавшись молвил Воронцов.
- Не беспокойтесь. Я насладился вечером, не каждый день получается
побывать в Непале. – произнес Альберт.
- Ха! Это точно, - улыбнулся Михаил, - Идемте, поужинаем. Тут, за углом,
готовят изумительный рис с кукурузой.
Миша взял все вещи Альберта и принялся рассказывать о всех деталях
местной кухни. Он явно обладал даром красноречивых презентаций, и мог
рассказывать о прекрасном ярко и красочно, размахивая при этом руками, как
истинный знаток.
Оглядываясь вокруг, можно присесть на какой-нибудь осколок камня и
начать наблюдать за звездными небесами, темными косогорами и слушать, как
начинает свой путь великая Ганга, кормилица Азии. Такое чудо можно ощутить только
здесь. Ночью, когда все засыпает, разум отстраняется от людского мира и становится
слышно это. Да, звезды в горах поют, поют еще как. Их слышно намного дальше, чем
можно себе представить. Горят фонари, лампы, огонь колыхает, как голоса. Чай
белый, зеленый, травы душистые, заваренные. Журчит ароматный ручеек, что льется
в кружку. Закрытые глаза, как ночное небо, полное мерцаний и волшебных вспышек.
Женский смех, как пение вечерних птиц в цветущих лесах рододендрона.
Рис и вправду оказался изумителен. С этим сортом кухарка обходится очень
нежно. Она не отвлекается и особо не общается со своими знакомыми и теми, кто
приходит к ней постоянно. Она просто готовит. Некоторые женщины галдят и хохочут
во время готовки, отвлекаясь на разные темы. Но только не наша. У нее красивое
платье. Оно, конечно, запачканное, но следы от масла и копоти никак не портят его
вида. Ее фигура изящна. Если долго всматриваться и случайно поймать взглядом ее
улыбку, то на ум придет какая-нибудь такая мысль. А самое чудесное в этом то, что
это просто женщина, которая готовит рис.
А шерпа спит в уютной хибаре. Никто не шумит, все проходят дальше,
смотрят на тропу. Она сияет, как звездная пыль, указывая странникам путь. А они
готовятся к своему походу, размышляя, как ноги ступят на эту прекрасную землю. Во
сне им приснится узкая дорога средь зеленого луга. Река зеленая на дне ущелья, а
они пойдут ей вдоль. Представить бы, откуда она течет. Поэтому, идти к ее началу
нужно. Путь этот не быстрый, но спешить не надо. Идти нужно и знать - эта тропинка
не тяжба. Хочется улыбаться, от вида, что перехватывает дух. И он улыбается, смеется
от этой радости, что дает ему путь. Солнце жаркое, оно светит прямо в лицо. Он
чувствует, что вряд ли сможет куда-то деться от такого зноя, но тропинка дарит кров
под лесом гималайской сосны. Проход остужает, дает свежесть и нужно выходить из
тени. Переход реки по длинному мосту, украшенному флажками с молитвой. Опять
тропа уходит в лес, вниз, вверх. Снова мост, снова вверх, опять в лес, еще немного
вверх и стоп. Восходители останавливаются. Им повезло сегодня. Тропа одарила их
чудом.
В начале весны рододендроны цветут. Яркие розовые цветы с глубоким
веером запахов: липа, розы, тюльпаны, можжевельник, земля, чай и многие другие.
Эти чудеса расскажут тебе все о твоей душе. Деревья эти очень чувственные и
странные, по своей форме напоминают ветвь рябины, собирающие ягоды в тесный
аккуратный пучок. Тропинка пустая, никакого шума уставших путников и шагов.
Деревья любят тишину.
Тропа приближается к очередному мосту через великую молочную реку Дудх
Коси и поднимается вверх до Намче Базара, главным непальским поселком перед
приближением к леднику Кхумбу. Здесь есть хижины, столы для трапезы и многое
интересное для того, чтобы отдохнуть, но наши путники должны пройти чуть выше,
ведь там Михаил Воронцов оставил заброску с небольшим запасом продовольствия и
самым главным для него в грядущий вечерок – кофе. Ну, и палатка тоже была в
поднятом преждевременно грузе.
- Странно… Я поменял батарейку на часах, а они все равно не работают. –
бубнил Михаил, постукивая по стеклянной крышке часов.
- Действительно странно. А здесь всегда так тихо? – указывая рукой на пустую
улицу Намче Базара, спросил Альберт.
- Не знаю, сезон только начинается, а шерпы все наверху. Да и делать тут пока
нечего. Идем, нам еще ужин приготовить надо.
Михаил не намеревался останавливаться до заброски.
- А можно поинтересоваться? – спросил Альберт.
- Конечно, можно! Ты чего это…
- Далеко еще идти?
- Да нет, еще метров двести по высоте набрать. Прям за перегибом, я сумку в
арчу спрятал. Вон там.
- В арчу? – переспросил бразилец.
- В арчу. Дерево такое. Сыр-косичку видел?
- Сыр-косичку? – еще раз переспросил Альберт.
- В общем, дерево. Можжевельник в виде скрюченной сухой коряги. Пахнет,
зато как… у меня дома до сих пор лежит спиленная ветка из Киргизии. Аромат все
еще есть.
- Хорошо, Михаил. Я понял. Я обязательно запишу это в свой дневник, когда
мы дойдем до этой самой арчи.
Путники шагали очень интенсивно и легко. Воронцову это показалось
странным, но приятным. Темнота надвигалась медленно.
*
Безупречные птицы. Смотри на них, человек, если не боишься стоять
прямо, глядя ввысь. Их полет неизбежен, как и твоя погибель, но ты не боишься. А
если побоишься, то не отступишь и не предашь. Высокие холмы дают тебе путь,
что усыпан сомнениями и страхом других. Почему ты идешь… Ты помнишь это.
Лед беспристрастен, ему не за что прощать тебя. Он не держит на тебя зла,
когда ты идешь в связке в разгар дня. Погода ясная, поверь мне. От такого жара,
хочется погрузиться в воду и выпить холодную пинту свежего пива. Но ты был на
леднике, Воронцов. А значит, под тобой царствовала стихия, неподвластная. Ты
видел людей, что падали в трещины. Ты видел эти трещины и задумчиво
вглядывался в них, как заколдованный, одурманенный зовом бездны. Так красиво и
так ужасно.
*
Воронцов шел с тремя альпинистами в связке по ледовому зеркалу, что было
присыпано снегом. Было уже поздно выходить на вершину, но команда решила
прогуляться под бергшрунд. Гора была близко и возникла нужда к ней прикоснуться.
Ребята вышли на лед, снежный пласт сильно подтаивал, а слева от лица в трех сотнях
метров над склоном нависал большущий карниз, который внушал страх во всяк здесь
проходящего. Страх был обоснован нежеланием умереть в лавине, задыхаясь снегом,
что комками набивал легкие, оставив возможность разорвать все дыхательные
каналы, выплевывая кровь со снегом и плотью наружу с ощущением, что из грудной
клетки ледорубом вырывают твою душу.
Михаил услышал мимолетный треск, что раздался гулом внутри головы. Это
был лед, который дал трещину под его ногой. Мишу парализовало. Мгновенно
расширились зрачки, сердце ударило в грудь, будто титан в кузнице горы с размаху
стукнул громадным молотом по наковальне и дикие табуны помчались сквозь
прерии, расшибая копытами землю. Трещина молниеносно промчалась слева
направо в видимом диапазоне глазной периферии. Звук, что она создала, был похож
на звук рвущихся штанов, что зацепились за острую часть сломанного шпингалета.
Эта трещина была лишь предупреждением. Всего лишь порвался снег.
*
- Почему она не дает вам покоя? – спросил журналист, передавая Михаилу
кружку с чаем.
- Покоя не дает? – переспросил он его.
- Ну, зачем столько усилий? Что вам это даст? – настойчиво вгрызался
Альберт.
Воронцов посмотрел в сторону, будто что-то искал.
- Хм... Я скажу тебе. Все горы предлагают только покой. Многие из них ведут
себя так, когда ты смотришь на них, а они еще там, где-то в трех днях пути. Они
открыты, погода ясная, они красивые и великолепные, они тебя успокаивают и дают
понять, что тебе стоит идти дальше. Даже, когда ты в сомнениях.
Альпинисты сидели у палатки, жгли сушняк и пили чаи. Их взгляд был
устремлен на горы, освещаемые горячим рыжим закатом. Массивы были похожи на
пришвартованные парусные корабли, что стояли в бухте в ясный вечер весны. Таким
кораблям нужен ветер, чтобы идти в путь, а таким горам нужна любовь. Звезды
повыскакивали над головами и, взглянув на часы, Михаил предложил лечь спать. Он
даже и не вспомнил в этот раз, что часы не работают. У них были две одноместные
палатки, и журналист позволил себе задержаться и пощелкать ночь на камеру. В
воздухе не было колебаний и стужи, было прохладно, но не так, чтобы жилы в
пальцах стыли. Альберт отошел на некоторое расстояние и присел фотографировать
ущелье. Небо за его спиной открывало звезды. Журналист выискивал нужный момент
для кадра. В маленьком городке не загорались огни. Тишина. Сделав несколько
снимков, он уселся у костерка и смотрел на догорающие ветки. Звуки из головы
наигрывают протяжные мелодии юного флейтиста и девушки арфистки, в солнечный
день усевшиеся среди тюльпанов в саду. Бразилец, наконец, угомонился и залез в
свою палатку, обернувшись в спальный мешок. Уютная постель.
*
Откуда взялся этот мир, что создал такие горы. Континенты столкнулись, и
недра планеты устремились в небо. Разламываясь, разрушаясь, пылая огнем. Такой
прекрасный и невероятно простой мир движется и крутится в неизвестность. Все
законы ясны, их логика безупречна. Или просто, у нас нет выбора, кроме как
крутиться вместе с ним. Есть другие миры, планеты, системы. Там и законы другие,
это будет удивительно, но логика все же останется. Где-то там, среди звезд, на
метеорите под названием Веста, существует самый большой кратер, а в центре его
возвышается гора Реясильвия – высочайшая гора в нашей солнечной системе. Пока
что это лишь далекое пустое место, странствующее вокруг нас. Но мы не сидим на
месте, мы крутимся вместе со всеми звездами все быстрее и быстрее. Невероятно, но
наступит день, и кто-то обязательно скажет: «Первые люди на вершине солнечной
системы! Вершина есть! Покупайте газету». Да и газеты будут особые. Наверняка. И
паренек в шапке будет смотреть на фотокарточки тех славных парней, что просто
вступили в борьбу с самими собой.
Утром бразилец проснулся от постукивания железных чашек и тарелок.
- С добрым утром. – произнес Михаил, вытирая бородатое лицо полотенцем.
- Доброе утро. – ответил Альберт.
- Кофе, чай? Вода уже вскипела.
- Да, кофе. У меня есть заварной пакетик. – засунув руку в клапан рюкзака
сказал бразилец.
- Бразильский чтоль? – в его глазах зажглась искра.
- Непальский. Взял на рынке. – ответил журналист.
- Когда это ты успел на рынок попасть? – дотошно спросил Михаил.
- Почти сразу. У меня было время после приезда из Дели. Хочешь узнать
какой-то народ – иди на рынок. Так люди говорят?
- Ну, я даже и не знаю. Но про «иди на рынок», это правда. Я люблю
азиатские рынки. Как только зашел, так и пропал. Ощущение, что вообще ничего на
рынках никогда не менялось. Все так… загадочно.
- Не менялось…?
- Да это я так. Про дух времени говорю.
- А-а…
- Ты давай, пожуй что-нибудь, а я пойду, свяжусь с кем-нибудь. По рации. Все-
таки мы вышли слишком рано. – сказал Михаил.
- Спасибо, окей.
Михаил прошел по тропе около ста метров и включил станцию. Посмотрев на
часы, он оглянулся вокруг и увидел, как вся долина освобождается от ночной дремы.
«Намче Базар на связи» - произнес Михаил, зажав кнопку на рации.
По расчету Воронцова, группа из Луклы могла и не выйти, а остаться ночевать
на высоте 2860 метров, хотя все были налегке. Миша предположил, что они остались
там на ночевку. В запасе на подход к базовому лагерю оставалось еще шесть дней, в
которые вся команда более чем укладывалась, учитывая состав двух групп и
погодные условия.
Подождав около пятнадцати минут, Михаил предпринял несколько попыток
выйти на связь, но ответа так и не поступило.
«Видимо, спать остались в Лукле». – подумал он.
Бразилец заварил себе кофе и грыз печенье, сидя на складном стульчике,
обернувшись в пуховик. Михаил вернулся и присел рядом.
- Чет молчат все. – сказал он бразильцу, надкусывая печеньку.
- Они к обеду должны были прилететь в Луклу? – спросил Альберт.
- Верно, – произнес Михаил, - времени то много, остались на ночевку.
Полноценный отдых, видите ли. Спешить не будем, позавтракаем, соберемся и
пойдем потихонечку.
И они пошли. По узкой песчаной тропе, вырезанной на крутых склонах,
украшенных камнями и редкими зарослями. А вдалеке стоит «маяк», пиком своей
вершины устремляясь в небо, указывая, до чего тебя может довести вся это затея. Это
Ама-Даблам - гора, похожая на крепость, отчужденно возвышалась на востоке.
Великолепная вершина, высокая, красивая, легендарная. Бразилец и Воронцов шли
довольно быстро, несмотря на старание Миши не торопиться. Спустя три часа пути,
двойка альпинистов достигла переправы через реку Дудх-Коси и начала подъем до
монастыря Тенгбоче. Заветный храм находился в гималайском мире, под опекой
титанов. Маленькое поселение в пространстве невиданном и созданный мир
монастыря, в котором проводился обряд очищения, носящий название «дугжууба».
- Пусто в поселке совсем. Видимо, уборкой заняты люди. – произнес
Воронцов, подходя к воротам монастыря.
Фундаменты городка напоминали европейскую средневековую каменную
кладку. Двухэтажный монастырь с маленькими окнами был очень знакомым и белой
мазанкой на стенах пробуждал воспоминания, которых никогда не было.
- А я и не ожидал увидеть здесь людей. – ответил Альберт.
- Слышишь? В храме поют. Никогда не слышал такого. А ты? – задумчиво
взглянул Михаил на бразильца.
- Я слышал.
- Любопытно…
Звук пения устремляется вглубь пепла, пороха, песка и соли, что в самом
сердце горы, сомкнутого узлами твоих идеалов и рыцарских надежд. Это ощущение
выковано и в сердце обычного человека, который чувствует внутри нечто
неспокойное. Он не согласен с этим. С чем именно - не важно, ему до фени на
разногласия и приоритеты, он не согласен с этим миром, ведь для него очевидно – с
человечеством не все в порядке. Ты эмбрион, ты спишь. В храме поют в твою честь.
Вибрации средних частот заставляют тебя резонировать и во сне, утопая в теплой
мембране, ты слышишь порхание птиц. У твоей матери нежное понимание того, что
мир должен быть таким, каким ты ощутил его впервые. Потом же, ты родился.
Холодный воздух на коже, но такая сильная воля. Ты понимаешь, что этому миру
нужна надежда. Понимаешь, сидя за партой, отвечая на вопросы учителя о строении
атома. Именно в этот момент пространство перестает меняться и куда-либо двигаться.
Справедливость, честность и забота становятся той вершиной, на которой ты уже
стоишь. Твоя жизнь идет. Меняется мир с единственной мыслью, что погубит все, о
чем ты только мог подумать. Призрачно полагая, что ты начал подъем, ты начал
стремительное падение. К глубокому и темному сожалению, спуск открывает новую
картину мира – беспристрастное чувство одиночества, с которым уже невозможно
сражаться, а лишь обманывать себя и говорить всем, что ты разучился кататься на
велосипеде.
Воронцов на мгновение замер и в его глазах полоснуло отчаяние. Обряд
очищения может быть очень болезненным как для очищаемого, так и для
очищающего. Из монастыря доносилась скорбь. Михаил почувствовал это и с трудом
шел дальше, пока не стало темнеть. Двойка добралась до следующей ночевки близ
Панбоче.
Миха залез в палатку, укутался в спальник и никак не мог закрыть свои
голубые глаза. «Ничего, завтрашний день сулит красивые весенние пейзажи» -
бормотал он.
Горы все ближе и ближе, с ними уже теперь можно здороваться, и они тебе
обязательно ответят, например во сне. Восходителю горы снятся постоянно, особенно
те, на которых он ни разу не был. Которых даже не существует. Неизвестные
маршруты, вплоть до мельчайших деталей выстраивается форма горы, ее камень,
лед, погода вокруг нее, время года, время дня и определенное место, где происходит
главное событие сна. Как правило, внимание акцентируется на чем-то конкретном,
пусть порой абстрактном, но все же, происходит что-то важное.
*
«Сейчас. Постараюсь не соврать, но я почему-то не помню точно, когда это
произошло. В целом это было странно, я запомнил, что, пробираясь сквозь ветви елей
я зацепился спиной за одну из них и почувствовал некую дрожь. Когда я обернулся, на
снегу я увидел клочок шерсти, она была моя.
Так странно… Что с ней станет? Может быть, она попадет на другого волка,
зайца или вообще мышь. Будет ли она расти дальше на них? А что, если будет?
Серая сова прилетела на эту ель. Зачем она смотрит на меня? На меня раньше
не смотрели птицы. Может, ей нужен клочок моей шерсти? Вероятно, она хочет
забрать его себе, в свое гнездо, к своим птенцам. Поэтому и смотрит на меня, ждет,
когда я уйду.
Но я не хочу уходить. Я хочу дождаться и посмотреть, что станет с клочком
моей шерсти. Ведь она моя, она часть меня. Когда-то она грела меня, защищала от
ветров. А сейчас этот комок просто лежит на снегу под елью. Может быть, мне
нужно отойти в сторону, чтобы дать сове спокойно забрать его. Так, вот я медленно
сделал пару шагов назад, и теперь я достаточно далеко, чтобы птица могла его
забрать. Но достаточно близко, чтобы видеть.
В этом лесу нет ветра. Странно, но я не чую запаха с равнин, неужели я ушел
так далеко? Нет, просто ветер с лугов сюда не добрался. Пусть будет так, мне
спокойнее. А есть ли вообще повод беспокоиться? Нет, в этих лесах я хозяин. Больше
здесь нет никого подобного мне. Так почему же я тревожусь? Может быть все из-за
того, что сова так и не решается подобрать комок моей шерсти. Но я не могу
отойти дальше, я не буду видеть этого. Я не увижу, как она заберет этот клочок.
Подождите, я говорил о тревоге. Неужели, меня истинно волнует эта тревога. Но
откуда она. Неужели, есть повод. Ведь, единственное, что меня сейчас волнует,
лежит передо мной, и я лишь должен увидеть, как сова заберет мою шерсть. А вдруг
это будет не сова? Что, если она просто смотрит на меня с такой же мыслью, как я
смотрю на свой клочок шерсти. Но постойте, ведь, я не часть ее, значит, она
смотрит на меня совсем иным взглядом. Но чего тогда она хочет?
Может быть, мне нужно просто уйти и ничего не понимать. Но тогда я не
узнаю, что произойдет с моей шерстью. И откуда эта тревога? Я здесь один. Лишь
серая сова сидит на одной из ветвей той ели, которая сорвала с меня клочок шерсти. И
я просто должен дождаться, что с ним случится. Времени еще много.
Что? Подождите… Зачем я говорю о времени? Время ко мне не относится, у
меня есть лишь день и ночь. И я хожу, занимаюсь тем, что поедаю тела мертвых
животных. В этих лесах сложно охотиться, гораздо проще съедать умерших, когда
кто-то поранится, заболеет, ослабнет и упадет насмерть. Я почую запах его плоти,
крови, вытекающей из ран, что оставила хищная птица, которая начала клевать
безжизненное тело и найду его. К моменту, как я найду его, он будет еще теплым. Я
никогда не спрашивал себя, почему я делаю это. И никто в лесу не задаст мне такого
вопроса. Да, я сам не хочу, чтобы меня спрашивали об этом. Лучше спросите меня,
почему я пришел сюда.
Я поспал в норе, я не был голоден, проснувшись. Мне захотелось пробежаться, я
оббежал около одной тысячи деревьев. Остановился послушать свое дыханье. Я люблю
дышать, это вызывает приятные ощущения. С того момента, как я проснулся, ветра
так и не было. Странно, что я заметил это только сейчас. Я полагаю, что так и
должно происходить. Что обязательно должно пройти время, чтобы я вспомнил об
этом и понял, что ветра не было весь день. Почему я опять упомянул время? Времени
нет, что это? Прошу вас, не задавайте мне вопросов о времени. Лучше я расскажу вам
о деревьях.
Я люблю смотреть на них. Как они двигаются, как с них падает снег, как
опадает листва. Люблю смотреть на маленьких белок, что спускаются с дерева и
поднимаются на него. Деревья бывают очень разных форм, видов и размеров. У
каждого дерева есть свое место, где оно должно расти, где оно хочет расти.
Я помню один день, когда пытался выкопать маленькую елочку, но когда увидел
лежащую вдоль моей тропы большую елку, то отвлекся. Да, и это не просто так. Я не
помнил это дерево. Это ведь и вправду удивительно… Я почти каждый день хожу
одним и тем же путем. Откуда взялась эта елка? Почему она лежит? Подойдя
поближе, я увидел длинный продавленный след, утекающий в чащу леса на юг. В тот
момент, я сильно задумался об этом. Как я мог упустить такое? Неужели в моем лесу
появился кто-то, подобный мне, но в несколько раз сильнее. И почему его гложет
нужда в перетаскивании дерева?»
*
Михаил уже был на Лхоцзе. Он был опытным высотником - природа одарила
его превосходным мозгом, кровью и сердцем, которое его не подводило. В тот раз на
экспедицию ему пришлось брать кредит в банке. «Чувак, у тебя все в порядке? Взять
кредит, чтобы сходить на гору?» - говорили ему знакомые. После того восхождения
жизнь для Воронцова стала довольно странной. Все шло спокойно и гармонично, он
продолжал заниматься искусством и ходить в горы, все было логично, но странно. Все
было, будто во сне, который видился Михаилу перед рассветом того дня, когда
Альберт случайно задел оттяжку Михиной палатки.
- А-а-э-э… - донеслось сквозь палатку.
- Извини. Тебе кофе или чай? – спросил Альберт.
- Кофе, кофе и чай. Сколько времени? Рано же еще.
- Не знаю. Рассвет, у меня нет часов.
- Нет часов? Что, даже на телефоне?
- Нет телефона.
- Классно. – возмутился Михаил. - Ладно, точное время нам здесь ни к чему.
- А зачем здесь оно вообще. Солнце вышло – ты просыпаешься. Солнце
садиться – ты засыпаешь. Логично, не правда?
- Эй. Осторожней с этим. Я ведь могу начать тебе хлопать.
- Кхм… Кофе. Непальский кофе. – вдыхая его запах Альберт прикрывал глаза.
- Ммм! Вот, только мне интересно, Альберт… – произнес Воронцов, вылезая из
палатки.
- Что именно?
- Не знал, что в Непале производят кофе.
- А я думал, вы вообще все тут знаете.
- Нет. Далеко не все. Далеко не все… А вы это кто? – удивленно спросил
Воронцов.
- Как это кто? Альберт.
- Да, нет. Мы это кто? Вы это мы? Это кто?
Альберт присел на раскладной стул.
Непальская арабика внесла долю бодрости в сонные глазницы Михаила
Воронцова, солнце поднималось и наполняло долину своим днем. Но что-то в то утро
зародило в нем сомнение, возможно, он просто не выспался или хотел шоколадку.
Развилка на Кхумбу и деревню Дингбоче. До базового лагеря еще пару дней
пути. Бразилец и Михаил шли привычным для альпинистов темпом, но Альберт и не
думал отставать или как-то замедляться. Было бы куда торопиться, ведь по плану у
них оставалось время для акклиматизации. Постепенно зеленые холмы и луга
Гималаев сменялись каменистыми и песчаными тропами. Изумительная погода
давала повод почаще останавливаться и наслаждаться горами, которые Миша так
любил. Время от времени он бубнил себе под нос советские песни:
- Приходит время… Птицы!
Поддается ли этот мир описанию. Хотя бы то, что чувствует человек ведь
нельзя объяснить словом. Как можно объяснить эти невообразимо высокие камни с
рисунками времени, которое давит так сильно, что эти самые камни сливаются друг с
другом, словно вода. Рыжие, серые, зеленые, черные полосы пестрят о своем
времени, гордо сверкая под лучом светила. Ты наступаешь на этот камень, а потом на
другой, на третий, на четвертый. И, вдруг, откуда-то всплывает идея. О чем идея?
Пока что ты этого не знаешь, ты пытаешься сформировать ее и объяснить словами,
потому что привык думать словами, но идея не поддается. Ты видишь далекий
абстрактный образ и замираешь, чтобы случайно не сдуть это крохотное перо, на
котором скрыт очередной секрет твоей жизни. Ты что-то понимаешь, но объяснить не
можешь. Возможно, ты расстраиваешься, но забываешь об этом, услышав камень,
сорвавшийся с оттаивающей насыпи соседнего кулуара. Камень мчится вниз, он
крутится, он греется, ударяясь о другие камни, выбивая из них искры. Пролетая над
ними, он мчится вниз. С горы. Он так быстр, что его охватывает эйфория, ведь не было
у него и мысли о том, что такое возможно. Миллионы лет он был частью скалы,
которая неотъемлема. Сколько прошло времени для того, чтобы он смог подняться на
эту высоту, деформируясь, сжимаясь. Но даже он, спустя тысячи поколений живых
существ, достиг своей цели и высвободился из тела себеподобных. Он устремился к
чему-то совершенно другому. Он упал в русло маленького полуденного ручья и
остановился. А ведь он никогда не ощущал на себе воды. Прошло несколько лет, и он
стек еще ниже. На нем осталось маленькое рыжее пятно, это у него еще с
мезозойской эры. С той поры он почернел и обзавелся полосками в виде молний. Его
цель – быть здесь, но двигаться дальше, создавая безумно прекрасный великолепный
мир.
- Смотри какой камень, Миша. – указывая пальцем на черный овальный диск,
произнес Альберт.
- Да, неплохой. Давай водички наберем, пока ручей не убежал. – произнес
бородатый альпинист, снимая рюкзак.
- А куда он денется? – удивленно спросил молодой писатель.
- Мало ли… Думаешь вода будет течь вечно? Я так не думаю.
Воронцов подошел к ручью с бутылкой и кружкой. Взяв бутыль, он погрузил
ее в ручей, а кружкой зачерпнул воды, чтобы залить в осушенное горло. Вдруг, из-за
массивной насыпи курумника послышался лай собаки. Далекий, но звонкий и такой
знакомый для Михаила. Он отступил от ручья и поглядел в сторону морены.
- Ты слышал? – спросил он бразильца.
- Да, это собака?
- Не знаю, похоже.
Этот звук куда-то исчез, и Миша медленно начал оборачиваться вокруг себя,
внимательно просматривая ландшафтную линию. Шипящий ветер стал подниматься
вверх по ущелью, проносясь над редкими кустами можжевельника и густой травой.
Этот ветер нес пустынные воспоминания со степных низин, обдувая руки слабой
прохладой. Одна волна поднялась до одинокой двойки и окатила путников, словно
вода. Ветер не бывает таким нежным. Из-под ног даже малейшая часть песка не
поднялась. И не шелохнулась ткань хлопкового тонкого платка на шее его. Воронцов
ощутил озноб, сгорающий из его груди до самых кончиков огрубевших пальцев. Эти
руки когда-то были молоды и быстры. Грейпвайн вязался ими в три незаметных
движения, он будто фокусничал, когда работал с веревкой. Репшнура никогда не
бывает много, он это знал. Разумеется, в его доме был алтарь, на котором лежали
заветные бухты, окаймленные металлом и инструментами. Кажется, что это слишком
по-старинному, чересчур символично и напоминало языческий культ, но так оно и
было. Веревка и точка – единственное, что отделяет тебя от темной и страшной
неизвестности.
Альберт присел на свой рюкзак, и уже было начал говорить что-то, как вдруг
вновь донесся лай собаки. Приятный и единственный, какой-то особенный. Воронцов
обернулся в сторону морены еще раз. Черный силуэт овчарки стоял на бездвижном
камне. Пес стоял в ста пятидесяти метрах от ручья и смотрел прямо на Мишу. Словно
призрак, явившийся из прошлого. Яркое солнце опаляло камни и своим жаром
поднимало над насыпью слой миража, что частично размывал образ черного пса, как
отражение на волнистой озерной воде.
Лхоцзе загудела. Ветер, что поднимался вверх так нежно, омывая лица, начал
спускаться вниз. Грузной и тяжелой рекой он стал проноситься с крутых стен
восьмитысячника, сбирая снег за собой. Он обрушился в ущелье с дождем талого
снега, окропив раскаленную скальную породу.
Собака исчезла. Мимолетная россыпь дождя испарилась в воздухе и
Воронцов, молча, развернулся к тропе.
- Откуда здесь собака? – спросил его Альберт.
- Заблудилась, может. Не знаю. Может рядом идет кто, может из лагеря
спустилась. Черт ее знает. – произнес Михаил, забрасывая рюкзак на свою спину.
Идем дальше.
Он не показывал своего удивления. Для него будто все было обычным и
знакомым, но так он выглядел лишь снаружи.
Эта собака была очень похожа на Шэри. Так звали черную овчарку, которая
была с Мишей везде, куда бы он ни отправлялся последние семь лет. Первый раз он
взял Шэри еще щенком в Сайрамское ущелье, в Казахстане. Пока он ходил на
«боксы», маленькая овчарка исследовала базовый лагерь у чистейшего горного
озера. Он был безмерно счастлив, нося на руках этот кареглазый комок шерсти. Да и
так, просто он был счастлив встретить друзей, которых не видел пару-тройку лет.
Варить перловку в закопченном котелке в абрикосовых садах, промчаться по
казахской степи на советском мотоцикле, поднимая облака белой пыли, наведаться в
гости к кочевникам, что добродушно угощали свежим кумысом и копченой рыбой.
Шэри росла, умнела, крепчала. Ее любимым местом была Ала-Арча, в
особенности, хижина на Рацека. Воронцов ходил в тот год на Корону, да на башни
вокруг цирка, а молодая собака общалась с альпинистами внизу. Один раз Михаилу в
палатку постучался юный восходитель.
- Извините, я не отвлекаю? – спросил парень.
- Нет, заходи, заходи. – ответил Миша, прикрыв книгу, которую читал.
- Что за книга?
- Эм… Что-то про муху... Не знаю, взял почитать.
- А-а. Это ваша собака, да? Черная овчарка такая.
- Да, Шэри зовут.
- Тут такая история: я там устал на подъеме до хижины и на снег присел на
тропе. Последним иду, вчера это было. Лежу, отдыхаю и, вдруг, снег посыпался. А сил
нет вообще. Лежу и думаю, что засыпаю, рубит, прям, невозможно.
- Ага. Что ж ты так… - пробубнил Воронцов.
- Да вот чет так. И собака, откуда ни возьмись, появляется прямо передо мной
и смотрит на меня. Подходит, я ее глажу по шерстке, она прижалась. А я уже мерзнуть
начал, она меня пригрела. Я ей говорю: «Щас пойду, отдохну только». И глаза закрыл.
Минуту полежал так, понял, что засыпаю, а она рядом сидит. Я глаза открываю от
того, что Шэри меня толкает, пытаясь поднять с рюкзаком и меня. Она носом мне
тычет, мол, вставай. Ну, я палки взял, уперся, поднялся и понимаю, что силы
вернулись. Усталость будто испарилась. В общем, ваша собака меня очень здорово
поддержала, так что спасибо вам за нее. Ее я уже поблагодарил.
- Ого. – ответил Михаил, - Хорошо, ладно. Повезло тебе, что ли, получается.
- Ну… Видимо.
После этого стали ходить легенды про собак в альплагерях, мол это не просто
собаки, которые едут с вами в горы или живут в горах – это целые хранители наших с
вами душ. Дескать, именно через них мы можем проявить уважение и любовь к месту
пребывания, а от того природа к нам добрее.
Хорошо, когда есть друг. Уникальный организм, способный сострадать и
понимать, определенный лишь неким средоточием качеств, схожим с объектом
дружбы. Воронцов присел у костра, глядя на Альберта. Он видел в бразильце
знакомое лицо, но никак не мог вспомнить, кого оно ему напоминало. Этот журналист
был таким робким и неловким, что порой казалось, будто он ребенок. Милый,
скромный ребенок, который своими глазами говорит тебе, что он любит тебя и все с
тобой связанное. Такие глаза Воронцов видел у многих людей, в большинстве эти
люди были бедняками. В Индии, Непале, Китае, России и вообще по всему миру. Это
глаза человека, который прошел через ад, но вышел оттуда ангелом. Да, бедным,
грязным, больным, страшным и уродливым. Но свободным и честным. Михаил часто
принимал пищу в самых дешевых забегаловках. Там и видел он всех этих людей,
радующихся миске супа после тяжелого трудового дня. Рваная одежда,
ненормальная худоба, истощенное лицо, но невероятно прекрасные глаза, полные
любви, добра и сострадания. Воронцов мог легко определить характер человека за
трапезой. Альберт ел так же, как большинство этих людей с ангельским взглядом. В
конце концов, он вспомнил, что такой же взгляд был у его отца.
Горит огонь, отражаясь в глазах бразильца. Дым поднимается. И медленным
ручьем стекает по ночной траве. Кажется, что он может обжечь ее, но дым ее любит.
Можжевельники выпустили ягоды. Он течет, словно малый ручей, средь бесконечных
звезд. Кто-то боится пройти этот путь один. Дым поднимается над каменной насыпью,
что ползет вниз с ледяной горы. Она одинока, как и все. Молчит. Глаза уставшей
лисицы видит, когда та ложится спать. Она просто завершила этот день. Гора не
боится взглянуть на нее. Дым поднимается над гудящими кедрами. Их ветви касаются
ветвей других. Они ждут, нежно раскачиваясь вечерними ветрами. Глаза налиты
росой, когда лисица видит ее вновь. Она засыпает. Она не боится. Уставший ручей
шепчет, что пора уходить. А лиса смотрит наверх. И видит рождение чего-то
особенного на одинокой вершине холодной горы.
- Почему ты так хорошо говоришь по-русски? – спросил Михаил.
- Потому что я учил русский. – ответил бразилец.
- Зачем он тебе?
- Ну, мои родные – русские. Мой дед с Урала.
- Ого. Так ты, значит, вернулся домой.
- Что-то вроде этого… Но мы ведь в Непале.
- А какая разница?
- Ну… Здесь выше, наверно.
- А, ну да, точно. Чем выше, тем сложнее, так говорят?
- Кто говорит?
- Альпинисты какие-нибудь.
- Не знаю.
- А я был в Бразилии. – продолжил Воронцов.
- Мм. Где именно?
- В Рио-де-Жанейро.
- Ох, это красивый город. Я был там несколько раз. – ответил Альберт.
- Несколько раз? А у меня сложилось такое впечатление, что все бразильцы
живут в Рио. Не знаю, почему. Наверное, потому что там очень много людей. А
вообще, мне там очень понравилось. Это было единственное путешествие, в котором
я не ходил в горы. Я ездил в Рио с женой.
- А как же Корковаду?
- Это где Иисус стоит? Ну, да. Были там, но вряд ли у этой горы есть категория
сложности. Да и маршрут вроде не сложный. Хотя, это как посмотреть. Все-таки, на
этой горе стоит аж целый Бог.
- А ты веришь в Бога? – спросил Альберт.
- Не знаю. Что-то мудрое есть выше людей, что-то хорошее. В это я верю.
- Я даже удивлен. Не думал, что альпинисты могут быть верующими.
- Это почему?
- Испокон веков верующие люди не касаются горных вершин лишь потому,
что там обитают боги. Но вы же были на вершине. И никаких богов там нет. – сказал
Альберт, взглянув на Михаила.
- Откуда ты знаешь, что нет? Может быть, мы просто никому об этом не
рассказываем. – улыбнулся Воронцов.
Альпинист засыпает и видит сон, который, судя по всему, не его. Он видит
знакомые лица, старых друзей, которые уже давно о нем позабыли. Черный уголь
плавает в пруду от одного берега до другого, дрейфуя, пока дождь не прольется.
Уголек тает и смотрит на блестящих прекрасных рыбок, проплывающих под ним. Кто
же мог подумать, что он станет таким же. Но это ненадолго.
Михаил Воронцов был простым романтиком и неотесанным мечтателем. С
детства его готовили к рядовой городской жизни. Метро, автобус, школа. В институте
это, правда поменялось и уже стало: велосипед, почта, факультет машиностроения.
Почему почта? Это было для него чем-то вроде запуска зонда в космос. Бесконечный
темный холод с мирами, настолько далекими, что даже мысли невозможно туда
добраться. Наша планета для него была такой же темной и неизведанной. Он считал,
что получить информацию лучше самому, нежели открывать книгу, прочитанную
десятки раз. Весточка из другого конца планеты от живого и настоящего человека,
который выглядит не так, как ты. Человека, который разговаривает на непонятном и
удивительном для тебя языке. Человека, который близок к твоей мечте. Поэтому
Михаил отправлял открытки Санкт-Петербурга в разные страны незнакомым людям. В
ответ он просил отправить такую же местную открытку. Всего было отправлено около
сотни писем. На какие-то не ответили, некоторые просто вернулись обратно. Одним
из таких отправлений было письмо в Непал, которое пришло обратно без ответа. Но
было множество других открыток, которые он получил от настоящих жителей Африки,
Австралии, Южной Америки, Японии и других.
У него были хорошие друзья, а Михаил был особенным в своей компании.
Институт он окончил с трудом. Друзья стали замечать в нем что-то «неладное».
Воронцов просто искал свою душу, блуждающую где-то далеко в этой вселенной.
Искал он ее в алкоголе, музыке, литературе. Но, по большей части, конечно, в
алкоголе. Постепенно, общение с друзьями превратилось в спонтанные
пятиминутные встречи раз месяц, полгода, год. Ведь нельзя винить людей за то, что
они чего-то не понимают. Это может значить, что ты плохо объясняешь. А скорее, что
не понимаешь чего-то ты сам. Вообще ничего.
Прошло два года. Алкоголь и рок сделали из Воронцова интеллектуального
терминатора, который задвигал немыслимые темы для размышлений о небритости
бытия на всяческих молодежных тусовках. Образ рвущего стереотипы захудалого
бунтаря из подвала приходился ровным краем по вкусу молоденьким студенткам и
таким же отъехнутым личностям мужского пола. Так бы и продолжалось до конца. Но
в один прохладный октябрьский вечер Воронцов вышел на улицу и направился в
сторону дома. Пьяный, умный мечтатель, губивший себя бессмысленностью,
окруживший себя пустошью людей, лежащих без сознания. «Мишечка», как его
называли родители, добрался до переулка возле дома, где его ждал отец.
- Привет. Как дела? – спросил его папа.
Воронцов старший был военным, правда, уже в отставке. Бывший
подполковник возложил воспитание сына на самого сына, что привело Михаила к
отстраненности от родителей. В Мишечку вложили очень много любви и заботы, но
это продолжалось недолго. Разумеется, родители любили своего сына, но взрывной
характер подросшего Миши показал отцу, чего мальчик хочет от жизни. Папа был
спокойным и рассудительным, своим видом он напоминал скалу, хотя был
невысокого роста, одевался в современные невзрачные куртки, штаны, шапки и не
выделялся из толпы. Разве что ангельским взглядом, полным сострадания и любви.
- Привет. – ответил Михаил, остановившись перед своим отцом.
- На, держи… почту прислали, на твое имя. Ладно, я пойду. Замерз уже тут
стоять. – отец хлопнул Михаила по плечу и протянул бледно-желтый конверт.
- Что? – задумался Миша.
- Я передам привет маме. – произнес отец.
Перед тем, как уйти, он постоял рядом с Михаилом и взглянул в его глаза.
Александр Воронцов сделал это скромно и робко, почти так же, как Михаил
выпрашивал у него денег на дорогу, когда с заработком дела были плохи. Было
неважно, о чем сказали бы они друг другу, ведь сын и отец понимали все без слов.
Воронцов сделал пару шагов в сторону отца и вышел на ту же пустую улицу.
Желтые фонари всплывали из черной ночи, выливая свет на блестящую сырую
дорогу. Пошел снег. Михаил посмотрел на конверт, оглядывая его с разных сторон. В
верхнем левом углу были наклеены три непальские марки с флагом страны.
Аккуратно вскрыв его, он увидел открытку с изображением горы, освещаемой
огненным закатом. Этой горой была Лхоцзе.
Отсюда начался его альпинизм.
Михаил Воронцов и Альберт неспешно прошли сегодняшний день вверх по
тропе к базовому лагерю Лхоцзе. Оглянувшись назад, Миша уже не ожидал увидеть
кого-то из группы Евгения. Там никого и не было. Встав на ночевку, путники разожгли
костерок и поставили котел с водой, чтоб чаю попить перед сном. Воронцов достал
радиостанцию и в очередной раз вышел на связь.
- Прием, «Волга» на связи, прием. – зашипела рация.
Он уселся на теплых камнях и смотрел вдаль, глядя на ползущую тропу.
- Прием, это «Волга». Как слышно? Завтра будем в базовом лагере. Как
слышно, прием? – повторил Михаил. – Да где же вас черти носят…
И вроде бы все понятно. В горах листьев нет. Ровно так же, как и воды в огне.
Воронцов спустился с каменистой насыпи к Альберту, что стелил спальник в своей
палатке. Стемнело. Кроме двух налобных фонарей и очага на привале, света больше
не было. Михаил экономил газ для горы, он начал беспокоиться за группу, что должна
была идти за ними. Что, если они задержались надолго? Что, если восхождение
сорвется? С кем идти наверх? Вопросы метались с одной грани ума до другой,
отбиваясь и набирая скорость, ударяясь все сильней и сильней. От этого даже голова
начала болеть, неужели придется спускаться завтра? Нет. Они дойдут до базы, и будут
ждать их там, время еще есть.
Ребята прошли поворот на Дингбоче и миновали речную развилку, что
делила долину на три части. Атмосфера царила поистине величественная. Они
вошли на земли титанов, даже здесь на треке, человеческий дух подвергается
колоссальному испытанию. Кто ты? С какими намерениями ты идешь сюда?
Гигантов невозможно обмануть, никому этого сделать не удавалось. А те, кто
пытался скрыть свою душу, обманывали самих себя и гибли, иссушая свои жизни.
Погода была. В полдень солнечно. Воронцов и Альберт пришли в базовый
лагерь. Буддистские нити с разноцветными флажками молитвы встречали
альпинистов ярким и добрым ветром. Шелестели тенты. Было тихо.
Обычно на южной базе все время много звуков. Кто-то общается, гремит
посудой, снаряжением. Кто-то отдыхает, варит чай, сдвигает камни, ставит палатку,
шипит рацией или просто ходит, отстукивая горную чечетку в новых кофлачах. Да
люди должны были быть по всей тропе и обычно в базовом лагере есть жизнь. Но в
этот раз Воронцов ее не заметил. Сперва, он подумал, что все разбрелись по
палаткам. Но ведь день был просто чудесен. Яркое солнце, голубое небо,
ослепительные вершины Гималаев. Самое время погреться на солнышке.
«Где все?» - подумал Михаил, проходя мимо палаток.
Его глаза налились чем-то печальным. Воронцов был человеком идейным, но
ничуть не сумасшедшим. По началу, он недоуменно улыбался. Через полчаса уже
было не до смеху.
- Лагерь большой. – произнес Альберт.
- Ага. Только где весь народ? На экскурсию что ли пошли?
Несколько десятков палаток и все закрыты. Рядом ничего не валялось, ничего
не брошено. Даже мусора нет. Миша огляделся, выискивая российские флаги.
- Эй! Кто-нибудь есть? – крикнул он. Голос пронесся над камнями,
ударившись в скалы и лед. В ответ они услышали эхо: «Не будь есть, есть, есть?» и
пошли дальше искать своих. Михаил узнал тент одного питерского верхолаза и решил
проверить палатку.
- Юра, ты здесь? – спросил он, стуча по палатке.
Открыв тент, он заглянул внутрь: немного вещей, вероятно запасные;
документы, спальник, рюкзачок. Железа нет, кошек и каски тоже. Миша вылез
обратно и посмотрел на Альберта.
- Непонятно че-то. – произнес он.
- Может, ушли? – предположил бразилец.
- Все сразу?
Воронцов почесал бороду и потянулся к своему рюкзаку.
- Что думаешь? – спросил Альберт.
Миша открыл клапан и вытащил бинокль.
- Давай посмотрим…
Михаил подошел к небольшому камню, осмотрелся и присел, поднимая
бинокль к глазам. Обзору был доступен подход к ледопаду Кхумбу, сам ледопад,
перегиб, а за ним небо. Слева плечо Эвереста, справа Нупцзе. Пришлось долго
всматриваться на маршрут, выискивая любые движущиеся объекты. Местами на
ледопаде были видны лестницы на трещинах, но альпинистов было не видать.
Ледопад Кхумбу быстро двигался, огромные глыбы льда откалывались на глазах.
Лестниц, что стоят там сегодня, завтра уже не будет.
- Нет никого на льду. – отложив бинокль, произнес Воронцов.
- Значит они где-то здесь? – предположил Альберт.
- А лестницы на ледопаде стоят. Их же кто-то поставил. И поставил недавно.
Возможно, ребята ушли наверх, поднялись в Долину Безмолвия, поставили лагерь
там.
- Что думаешь делать? – спросил бразилец.
- Так ладно… - вздохнул Михаил, - наши на связь не выходят, где они –
неизвестно. Будем ждать здесь, мы ничего не можем сделать.
- А если что-то случилось? – Альберт заволновался.
- И чем мы поможем целой армии альпинистов? Если они все ушли наверх,
что никак не укладывается в моей голове, то они смогут о себе позаботиться. Народу
хватит. Не может быть такого, что никто здесь не остался. Как так?
Воронцов начал ходить из стороны в сторону, раздражительно размахивая
руками.
- А, вдруг произошло что-то серьезное там наверху и все, кто оставался,
вышли на помощь?
- Слабо представляется… Нет. Ждем наших. Я не могу допустить, чтобы они
пришли сюда и также остались без ответов. Здесь будем хотя бы мы.
- Согласен… - произнес Альберт, развернувшись к ледопаду.
- Что там с чаем? Кофе есть? – спросил Михаил у Альберта.
- Есть. Сейчас поставлю горелку.
- Давай. Пока не стемнело, поставлю палатку, где-нибудь рядом с нашими.
- Ты выходил на связь? – напомнил журналист.
- Нет. Время…
- Нет часов.
- Включай станцию тогда.
В воздухе похолодало. Надвигались сумерки. Воронцов расчехлил рюкзак,
вытаскивая теплые вещи. Он накинул пуховую жилетку на себя и принял рацию из рук
бразильца.
- Миха на приеме, мы дошли до базового лагеря. От вас уже четыре дня нет
вестей ребята. По тропе сюда мы не встретили никого, шерпов и местных не видели.
Южная база пустая. Возможно, ушли наверх, прием.
Альберт зажег горелку и поставил ее на камушки, налил оставшуюся воду в
кастрюлю и поставил на огонь. Михаил повторял сообщение и ждал ответа от группы
из пяти альпинистов.
У Воронцова было много друзей, все добрые и отзывчивые люди. Любители
жизни, путешествий и приключений. Но самым близким все же был Женя Лепенко.
Все вокруг меняется, когда они пожимают друг другу руки, безнадежно пытаясь
скрыть улыбки на своих лицах. В Гималаях они были вместе один раз до этого,
поднимались до южной седловины Эвереста, но дальше не пошли, спускали двух
замерзших восходителей из московской команды. А перед Гималаями они
тренировались на Эльбрусе, прописавшись на три дня на вершине. Евгений даже взял
с собой гитару и подбадривал тех, кто устало идет наверх на вершине.
Воронцов и Альберт сидели на базе Кхумбу и встречали первую ночь. Спать
хотелось не особенно. Ребята ждали вестей из долины, но никто на связь не выходил.
Словно целый город опустел. С уверенностью можно сравнить это с
экспедицией на луну, где также располагается станция с дежурными. Но по прилету,
становится понятно, что никого на станции нет.
- Да, я до сих пор в это поверить не могу, - возмутился Михаил, - Эй, народ!
Бразилец, молча, смотрел на отчаявшегося альпиниста. С каждой минутой
ожидания Воронцов терял уверенность. Они сидели у палатки и ужинали. Миша то и
дело, оглядывался по сторонам, поднимался и обходил лагерь возле их ночлега. На
ужин у них сегодня была фасоль, крекеры, кукуруза и еще несколько банок
консервов. Альпинист был не в том настроении, чтобы готовить еду, поэтому
оставалось только пить горячие напитки и беседовать. Альберт спросил Мишу про его
опыт на высоте.
- Между Эверестом и Лхоцзе большое седло, четвертый лагерь стоит на нем.
Я ходил до развилки на восьми тысячах, на Эвересте не был. Если честно, я вряд ли
там побываю. Стою я возле палаток, передо мной открытые ворота всего мира. Я
поворачиваюсь налево и вижу ту гору, которая не зовет меня к себе. Вершина мира...
Легендарная Джомолунгма. Она, молча, смотрит на меня, ожидающего мимолетного
намека. Я поворачиваюсь направо и вижу Лхоцзе главную, которая также молчит и
смотрит. Но как-то по-другому… Будто не хочет выдавать себя следуя примеру
Сагарматхи. Она шепчет мне идти осторожно, идти тихо. На Лхоцзе среднюю. Вроде
бы все просто. Вон слева Эверест, справа Лхоцзе, еще южнее средняя.
- Что ты будешь делать, когда дойдешь до вершины? – спросил Альберт.
- Я пойду выше. – ответил Воронцов, слегка улыбаясь.
Двойка отчаявшихся альпинистов, безнадежно всматривалась в редкий
снежный туман, что закрыл собой все вокруг. Сильный ветер бился о скалы и
проскальзывал в трещины ледника Кхумбу, создавая отчужденный печальный вопль.
Михаилу не было известно ничего о судьбе базового лагеря, он мог лишь надеяться,
что они где-то наверху.
- Фотографировать любишь? – спросил альпинист у Альберта.
- Да. Очень. Люблю делать панорамы, снимать ночью. Когда звезды видно.
Темно…
Звезды осветили базовый лагерь под ледником Кхумбу. Воронцов и бразилец
зажгли найденные деревяшки, что шерпы порой тащат сюда с лугов, и сидели у огня,
пытаясь связаться с группой альпинистов, следовавшей за ними.
- Рация шипит. В одну сторону только шипит, а ответа нет. Уже который день.
Что происходит… Не понимаю… А я люблю панорамы, склеенные из множества
фотографий. Бывает, завершишь сборку, повесишь на стену у себя в доме и
вспоминаешь вершины, на которых побывал. Не всех, конечно, на какие-то просто
времени не хватило, с погодой не повезло. Но бывают такие горы, к которым подход
ищешь не один сезон. Приглядываешься, подходишь, думаешь. Уходишь,
оглядываешься, мечтаешь. Была одна гора на Кавказе. Я долго смотрел на нее с
вершины пика ЦДСА. Да, можно было пешком прогуляться до гребня, а там и
заночевать. Но смысл ведь не только в том, чтобы добраться до вершины, а в том,
чтобы пройти маршрут. У каждого альпиниста есть свое мнение о том, как и зачем
нужно ходить, но не каждый будет тебе открывать свои секреты. Да, что уж там, никто
тебе не скажет. Ты думаешь, что в обществе людей, объединенном горами, все
открыты и честны? С точки зрения дружелюбия – возможно, с точки зрения любви –
безусловно. Но разговоры за столом открывают душу восходителя лишь частично.
Потому что правда здесь одна, и она звучит так – в горы ты идешь один. Потому что
гора зовет лишь тебя одного, она прошептала тебе еще во сне, когда ты спал у себя
дома на Невском проспекте в 3:42 ночи, что тебе парень деваться некуда, ты либо
обретешь свободу на вершине, либо будешь и дальше топтать брусчатку утром и
вечером. Ты просыпаешься, идешь на кухню, выпиваешь стакан воды и смотришь в
окно, за которым так пусто, одиноко и невыносимо горько. Ломит в горле и знобит от
страха, что завтра все будет происходить в этом городе, все в том же месте. Завтра
будет то же самое. Я выйду из дома, нырну в метро, доеду до Ладожской,
позавтракаю пирожком с кофейком и исчезну с лица земли на весь день. Я
возвращаюсь домой и понимаю, что еще два дня, зарплата, сдаю квартиру и двигаю в
Цей. Был бы кто-то там, было бы здорово. Звоню своим. Ага, Женька Милошевич
через неделю приедет с товарищем из Москвы, уже радует. По мне, так лучше идти с
тем, чей голос ты будешь слышать не в первый раз. Купил билеты, собрал рюкзак. Еще
два дня ждать. Дособирал рюкзак, выкинул ненужное. Еще один день ждать. Сдать
квартиру не успел, брату позвонил, ключи передал. Сижу в аэропорту, жду посадки на
рейс. Ожидание длится слишком долго. Ощущение, будто вязнешь в киселе. Сел в
самолет. Прилетел. Приехал.
Взял ключ от комнаты в альплагере, зашел, кинул рюкзак, умылся. Смотришь в
зеркало и ничерта не узнаешь себя. Улыбаешься, как какой-то идиот. Морщины
разгладились, мешки из-под глаз рассосались. Еще раз хорошенько счесываешь труху
со своего лица и выходишь гулять.
В третий раз я уже здесь. Первый контрфорс южного гребня. Это надо сделать.
Сходил до цейского ледника, глянул на северную ветку. Вроде бы все, как обычно, но
воды многовато. Все тает и тает. Встретил москвичей, других, они сходили на Дубль
пик, а послезавтра на Эльбрус покатят. Говорят, тренируются перед Победой.
Пожелал им удачи и побежал дальше. Погулял еще немного и пошел обратно. На
базе вкусный ужин, мягкая кровать, хорошая книга, сон.
Наутро я понимаю, что уже 5 дней прошло. Время пролетело незаметно,
приехал Женя и его друг Антон. А вместе с ними и целое войско верхолазов со всей
страны. Смена открылась. Ну, знаешь, когда в альплагерь приезжает целый рой
альпинистов, то тебе надо успеть занять очередь, а не то на стене будет висеть
столько тараканов, сколько ты не видел в городском подвале. Но эта история не об
этом.
Однако, в тот день нас на стене было трое. Мы пошли на штурм контрфорса,
где-то треть стены прошли. Солнце светит, даже жарко. Женька впереди шел, Антон
вторым, а я оттяжки с металлом подбирал. Дошли до козырька, поставили станцию,
пожевали конфет, сухарей, воды попили. Женька решил дальше идти. Я на станции.
Он ушел почти на всю веревку.
- Самостраховка, перила готовы! – кричит он. Антон говорит: «Понял, я пошел!»
- Хорошо. – отвечаю я. Жду. Антон уходит на две оттяжки, идет лазаньем,
подбирает жумаром. Я жду на станции. Антоха решил закрепиться на крюке,
отдохнуть и дальше пойти жумарить.
Я смотрю вниз. Под нами метров двести отвесной стены, вырастающей из
ледника. В случае срыва вниз это неминуемый зе енд. Да, эта мысль заразна. Когда
всматриваешься в бездну, то грезишь полетом. Поэтому, когда страшно, проверяем
все очень внимательно, да и когда не страшно тоже. В случае, если летит камень,
кричим: ”Камень!”.
- Камень!!! – крикнул Женя.
Я поднимаю глаза, прижавшись к скале. Смотрю вверх и вижу тьму. Все небо
заслонила падающая стена, пролетающая вниз с таким грохотом, будто гора просто
взрывается над головой.
Это камнепад.
- Пиздец. – произнес я, прижавшись к скале изо всех сил. Я почувствовал
мощнейший удар по спине, но он будто был отовсюду. Мое тело сжало, и показалось,
что меня раздавило.
Тьма. Тишина.
Очнулся я видимо позже. Вижу самостраховку. Вишу на ней. Боюсь
пошевелить конечностями. Не уверен, осталось ли хоть что-то на месте. Двигаю
пальцами рук. На самих руках небольшие порезы, голова цела, ноги не сломаны,
пальцы на месте. Поднимаю голову, смотрю на место, где шел Антон. Антона там нет.
Осталась только обвязка, висящая на самостраховке и кровавый шлейф на скале.
Женя стоял выше - живой. На связь вышел руководитель смены альплагеря и
проинструктировал спуск. Дюльферяли в каком-то полусознании, молча. Все
происходило автоматически. Спустившись вниз, начали искать Антона на месте
обвала. Через пару часов прибыл спасательный отряд. Было еще светло, продолжили
поиски. Нашли его ногу, оторванную от бедра. Ботинок его я узнал, он был плотно
надет на голеностоп. Через некоторое время до меня дошло, что мы нашли не
Антона, а всего лишь его ногу, оторванную от бедра… Все вокруг было завалено и
перемешано снегом, льдом и камнями. Мы покопались, перевернули несколько
камней, покричали, но было ясно, что Антона уже нет. Я беру его ногу, заматываю в
свои вещи. Мы начинаем спускаться вниз. На связь выходит база. Люди с лагеря
позвонили родственникам Антона еще перед тем, как мы спустились с маршрута и
сообщили о происшествии. Родные сидят всей семьей на телефоне и спрашивают у
альпинистов, что случилось с их любимым Антоном. «Он погиб? Где тело? Мы хотим
его увезти.» - говорили они. Я слышу по радио голос его жены. У нее очень приятный
голос, лирическое меццо-сопрано. Я почему-то сразу представил, как она поет Антону
какие-нибудь ласковые песни по вечерам. Я увидел, как они сидят на кухне и
ужинают, смущенно вглядываясь друг другу в глаза. И сейчас она ждет его. А я несу
его ногу в своем рюкзаке. Рация шипит. Я молчу и не знаю, что делать дальше. Этому
в ЦШИ не учили.
- А что бы ты хотел сделать? – спросил Альберт Воронцова.
- Как бы это глупо ни звучало, но, наверное, умереть.
- Почему же? Ведь ты еще так молод.
- Не в теле молодость. Мне кажется, что я уже давно изжил себя. Все вокруг,
честно говоря, происходит очень странно. Уставать начал, лень куда-то переть, посуду
мыть за собой...
- Странно ты шутишь, Михаил. На связи до сих пор никого?
- Неа… Может у них что-то с рацией. Да, скорее всего. – Михаил успокаивал
себя мыслью, что группа, которую они ждали внезапно появится.
Ночь. Ясное небо, звезды просто горят. Словно фонари. Фонари тех, кто остался
в горах. По ночам, они включают их и смотрят на нас, освещая путь. Видно их лица в
ночном небе, их так много. Они все молчат, улыбаются и радостно смеются.
В базовом лагере тихо. Кроме Воронцова и Альберта никого. Первая ночевка
под выходом на ледник, самое время смотреть в оптику, на склоне уж точно должно
быть видно фонари, ушедших наверх.
- Я никого не вижу, Альберт. Посмотри, у меня не все ладно со зрением.
Михаил передал бинокль бразильцу. Тот взял его в руки и стал смотреть. Он, судя по
всему, хорошо знал этот маршрут, описывая тропу вслух:
«На ледопаде никого нет. Темно.»
- Может, они выше ушли… Вдруг они где-то под южной стеной. Нужно
подняться на ледопад, чтобы узнать…
- Мы можем идти завтра? – спросил Альберт.
- Нет. Рискованно. – ответил Воронцов.
- А чем мы рискуем? Мы же точно сможем связаться с группой оттуда. Или не
все так просто?
- Ну, у тебя и голова. Конечно, не все так просто. Если выходить, то через
несколько часов уже нужно подходить под ледопад. Связаться сможем, наверное…
Мы начнем подъем и все будет зависеть не от нас, понимаешь.
- А разве сейчас что-то зависит от нас? – спросил Альберт.
Внезапно, зашипела рация, и донеслось непонятное сообщение. Голос
мужской, язык не русский. Английский с неким датским акцентом: ”Нужна помощь
на ледопаде. Один. Без снаряжения…” (говорит по английски).
Альберт взял рацию и начал отвечать. Воронцов взглянул на ледопад, чтобы
разглядеть пропавшего человека.
- Скажи, чтобы поточнее назвал место. – попросил Миша.
- Он молчит. Видимо у него и фонарь сдох, раз его не видно.
- Его не видно, потому что он еще в долине, значит, соображает, что в
одиночку на ледопад ходить не надо.
- Он пропал… - сказал Альберт.
Воронцов зажмурился и взглянул на бразильца. Он понимал, что сидеть и
ждать он долго не сможет. Без связи делать было нечего. Решение было принято
само собой.
- Хорошо, берем только самое необходимое, посмотрим, что там, в долине
безмолвия происходит.
*
Странное стечение обстоятельств поместило его за руль легкового
автомобиля с четырьмя знакомыми ему пассажирами. Их путь проходил по
снежно-ледовому склону неизвестной горы. Они преодолевали высотные
маркировки, словно километровые указатели на пригородной трассе. Погода
стояла ясная, ветра не было вовсе. Он помнит, что они доехали до скальной полки
на высоте 7000 метров и остановились, так как именно здесь находился базовый
лагерь, вырезанный в скале. Это было целое здание, по архитектуре
напоминающее подвальный европейский библиотечный зал. Внутри было
темновато, горело несколько настольных свечей и ламп. Он стал выгружать вещи
из машины и заносить их в свободную комнату. В один момент он взглянул на
открытую дверь склада и краем глаза заметил связку кислородных баллонов, на
тот момент он лишь намотал себе на ус то, что они вообще здесь есть.
Он вышел на скальную полку и подошел к машине, забрать остаток вещей
и сопроводить знакомых пассажиров в скальную хижину. Он не знает, какие это
были горы, но видимо он стоял на подходе к одной из самых высоких. Вокруг, под
ними был целый океан горных массивов и вершин. Все небо было открыто, но в
один момент все изменилось.
Он почувствовал удушье и резкую слабость. Упав на колени, он схватился
за шею и увидел над собой тучи, черные, как уголь. Он не успел сделать ничего и
единственная мысль, что возникла в голове, прозвучала тихо, что сам он ее кое-
как уловил: «Кислород». Он потерял сознание или подумал, что умер.
Мгновенно упало давление. Кислород исчез, будто гора полетела в
пропасть. А может быть эта гора и так уже находилась в воздухе. Он очнулся за
рулем той же машины со знакомыми ему пассажирами на скальной полке. Высота
7000 метров и та же скальная хижина стояла, выдолбленная в стене загадочной
горы. Время обернулось вспять, и он понял, что это было неким предвидением. Он
не стал терять времени на разгрузку багажа и устремился к складу, где находился
спасительный кислород. Почему-то на складе сидела женщина за столом и
выдавала кислород ровно так же, как книги в библиотеке – по карточке и паспорту
с пропиской. Она выдала ему несколько масок с малым запасом кислорода, у него
было мало времени, и он схватил их, подумав, что этого будет достаточно.
Он выбежал на скальную полку и быстро начал раздавать кислородные
маски знакомым пассажирам. Убедившись, что масок хватило всем, он бросил руку
в пакет, чтобы достать маску себе. Рука нащупала внутри пакета лишь еще один
пустой пакетик. Спасенные им ребята убежали в хижину, и тут он понял, что уже
не успеет взять кислород. Черные тучи мгновенно нависли над ним, и он
почувствовал пробуждение.
*
Черной вуалью, разгоняющей все живое, не с земли, это точно, прибыла ночь.
Окно в бездонный космос открылось и никуда скрыться нельзя от этой пустоты. Под
миллиметром ткани, где-то там под ним, скрипит и режет лед. Он трещит и ноет,
словно ломаные кости, гудит и воет в миллионотонном мраке. Он губит себя сам,
водою, голубой кровь, что истекает внутрь. Его имя Кхумбу ледопад, он крошит свои
зубы, устремляясь, прочь с губительных легенд – вершин, что к небу выше всякого.
*
- Ты в порядке? – Альберт прикоснулся рукой к плечу Воронцова.
- Что? – приоткрыв сонные глаза, произнес Михаил.
- Ты почему-то во сне кричал.
- А сколько времени? Это будильник наверно кричал.
- Не знаю, но нам пора. Будильник прозвенел у меня.
- Какой будильник?
- Кухонный, аналоговый.
- Ты в армии не служил случайно? – возмущенно поинтересовался Миша.
- В армии? Нет. – ответил Альберт.
- Ладно, давай собираться.
Альберт вскипятил воду, начал разогревать еду. Воронцов практически
ничего не знал о нем, но ощущал братскую заботу. Бразилец достал шоколад и
конфеты, попутно заваривая кофе. В утреннем холодном мраке очень важно просто
очнуться и понять, что самочувствие станет лучше. Альберт сделал в это утро все,
чтобы Михаилу было легче прийти в себя.
Двойка альпинистов выдвинулась из базового лагеря. Свет фонарей падал
под ноги, озаряя лед Кхумбу, что был на подступах к божественным вратам ледопада.
Его протяженность 22 километра, но для альпинистов наибольшее значение имеет
постоянно меняющийся, живой разрыв перепадом высоты около 600 метров. Как и у
всех ледников, самое опасное время для прохода этого разрыва – солнечное,
особенно после полудня.
- Альберт, знаешь, что самое опасное в восхождении на Эверест? – спросил
Воронцов.
- Нет, а ты?
- Я могу догадываться и предложу тебе выбрать из нескольких пунктов.
Потом, может быть, ты мне расскажешь о своих впечатлениях.
- И какие же это пункты?
- С первого по шестой – ледопад Кхумбу, мать его.
- А почему шесть пунктов? – догоняя Воронцова, спросил Альберт.
- По сто метров на пункт, Альберт. Обычно ледопад проходят часов за 10, а у
нас, судя по всему часов семь до «талого».
- Талого? – переспросил писатель.
- Это, когда лед начинает бурно таять, – отдышавшись, отвечал Михаил, - до
того момента нам надо свалить с ледопада.
- Придется бежать?
- Да, ты уловил мысль.
Кошки раз за разом вгрызались в лед на пути вверх. Застывшие, спящие
трещины и сераки недвижно стояли под ногами отчаянных восходителей. Тысячи
обледеневших чудищ на страже мирового пика, ночью они замирают. Время их
власти завершается, стоит лишь солнцу упасть, а небу скрыться вместе с ним. Когда
лед похож на камень - это странно. Но это лучше, чем когда он становится похож на
воду. Под ногами обмерзшее море, сложенное кусками, слоями и рваными долями.
На пути альпинистов появлялись трещины. С каждым разом они становились больше
и длиннее, теперь их уже было не так просто обойти или перешагнуть. Они спешили.
Но Воронцов никогда не позволял себе торопиться в горах. Это было небезопасно.
В связке Воронцов шел первым, это очевидно. Для него было не ново
подниматься по Кхумбу, но лед был незнакомым, как в первый раз. В тот сезон,
маршрут пролегал у самого края ледового безумия, на самом простом и опасном
пути. Опираясь в стену северного плеча Эвереста, ледопад выдавливается. Тот участок
был менее подвижен, но со смертоносной стены был вероятен большой риск схода
лавины.
Некоторые из трещин было не трудно преодолеть. Воронцов перепрыгивал
их, оставляя на страховке Альберта, после, принимая его на себя. Местами трещина
разделяла два куска льда различных высотой, это значило, что нужно либо
использовать лестницу, обходить или лезть, сиганув на глыбу, врубаясь в нее
ледовыми инструментами.
- Мы что прыгать будем? – испуганно спросил Альберт.
- Сюда? – указывая рукой на пятиметровую ледовую стену, отделенную от них
полутораметровым провалом.
- Не знаю, сюда? – переспросил Альберт.
- Нет. Мы же не кино снимаем. Вот если б кино снимали, можно было
попробовать. – ухмылялся Михаил.
- А что тогда будем делать?
- Знаешь, друг…
«Помогите!» - донесся сверху слегка приглушенный мужской голос.
Воронцов и Альберт вздрогнули, повернувшись в сторону пронизывающего
тело звука.
- Твою мать! Ты слышал, где это? – спросил Миша бразильца.
- Где-то наверху. – ответил тот без энтузиазма.
- Как будто не далеко, да?
- Михаил, я не знаю. – Альберт оцепенел. Такие моменты прорываются в
событие реальности внезапно, переламывая ход мыслей, ход действий.
Многозначная метафора со стремительным локомотивом, вонзающимся внутрь
мрачного слепого тоннеля. Наступает вакуум, электрические импульсы будто
трамбуются в потоке, несущемся к сознательному отделу мозга. В такой момент
важно дать ответ незамедлительно. Не важно, какой. Главное, приучить голову к
контратаке недоумения, иначе провисание с выпученными глазами и глупейшей
гримасой станет вашей визитной карточкой.
- Ладно, давай аккуратней. Сейчас эту глыбу обойдем, и будем подниматься
дальше. Метров пятьдесят высоты набрали.
Серак сужался справа и Михаил решил, что там будет обход. Он не ошибся –
ледовая стена, упираясь вниз, сомкнула трещину и образовала большую неудобную,
но безопасную ступень. Альпинисты, вскарабкавшись на нее, вышли на долголедые
плиты. Некоторая часть подъема стала для них открыта, и они продолжили идти
вверх, светя фонарем перед собой на трещины и грубым образом, справедливо дикий
разорванный ледяной ландшафт.
Пройдя полсотни шагов, Воронцов остановился, чтобы осмотреться вокруг:
темно, звезды и луна освещает регион Кхумбу, но рассвет уже близко. Возможно, час,
а может и меньше, пока зарево не почувствуется в атмосфере. Прогнозы альпинисту
делать совсем не хочется, но как-то нужно думать, размышлять, шевелиться.
Студеный воздух налип на лицо и глаза, а влага на них склеивалась, стоило задержать
веки открытыми чуть дольше, чем нужно. Этот необычный сухой и безветренный
мороз, пар изо рта, бывает, валит прямо под луч фонаря, создавая перед глазами
густое облако тумана. Это и вправду, мешает. Михаил оглядывается назад, наблюдая
за тем, как двигается Альберт. Он идет, повторяя шаг ведущего. Кошки скрипят в
ледяном мраке. Два фонаря одиноко топчут в гигантский, казалось, тупик. Лхоцзе,
Нупцзе, Джомолунгма – ловушка перед выходом в небо.
Бразилец тяжело дышит. Такое бывает, когда пытаешься напиться холодным
воздухом. Через некоторое время, горло просто не дает тебе этого делать. Дышать
носом удается с трудом, он забит, журналист чувствует, как дыхательная кость
промерзает. Происходит кашель.
- Эй, с тобой все нормально? – остановившись, спросил Воронцов.
- Да… - выдавил из себя Альберт.
Альпинисты прошли не так много, Михаилу стало казаться, что они идут
слишком медленно. Его постепенно окутывала мысль отправить Альберта вниз, это
позволило бы ему ускориться. Эта идея очень плоха тем, что затрагивает двоякий
интерес, тяжело подобрать подходящий момент для такого решения, но жизненно
важно.
Опасно ходить одному, Воронцов… Высоцкий верно подметил это в одной из
своих песен.
«Помогите!» - прозвучал голос с вершины ледопада.
- Кажется, я видел там фонарь. – сказал Альберт, прикрывая нос перчаткой.
- Там, за перегибом еще одна высокая ступень. Я видел там лестницу снизу. –
промолвил Воронцов.
- Идем… Не будем медлить.
- Как скажешь, Альберт. А я думал, ты дашь мне передохнуть.
Бразилец хоть и был с виду худощав, но силы, тем не менее, где-то находил.
Некоторые люди восхищаются теми, кто совершает подвиги, благодаря наличию
природных качеств – сила, выносливость, скорость. Мало кто понимает, что за
настоящими подвигами стоит не использование существующей у тебя силы, а
создание силы из ничего. По Альберту было заметно, что ему с трудом дается то, что
он делает. Воронцову думалось, писатель был к этому не готов. А разве сам он был
готов к такому? Сильным человека называет тот же человек. Откуда берется эта мера
силы, если не из человеческого поступка.
С детства у Михаила были проблемы с достижениями, он не был спортивен,
он не был математичен и музыкален. Если бы он только знал, что в будущем придет
понимание об относительной легкости восхождения на горы Кавказа, сравнительно с
решением задачки по алгебре. Все с трудом, все через боль, все через переломы и
травмы. Но его тянуло всюду: музыка, искусство, наука, история, спорт. Никто не
смеет сказать, что он уделял мало времени этим вещам, нет. Он ими жил, наблюдая
за тем, как у новичков все получается лучше, а пионеры играючи били по клавишам
фортепиано, словно сам господь послал их делать это. А Воронец уж который год не
мог жать мизинцем отдельно от безымянного.
Непальцы говорят, чем сложнее путь человека, тем он правильнее. Только
человеческой жизнью можно достигнуть смысла пути духа. Учиться, любить, страдать.
Религия, философия, тайны, секреты, загадки, вопросы. Михаил перестал думать об
этом, можно предположить, он вовсе перестал «думать». Обычно такое происходит,
когда человек начинает «жить».
Альпинисты преодолевали ледовые ступени, минуя зловещие черные
трещины. Края ледопада, что упирались в стены северного плеча Эвереста с одной
стороны и стену Нупцзе с другой, напоминали надломленные акульи челюсти. Судьба
загнала Михаила и Альберта в западню собственного характера, убеждений и
принципов. Дойдя до первой лестницы, поставленной шерпами, альпинисты
приготовились к подъему. В этот раз Мише пришлось пропустить бразильца первым,
чтобы страховать его в случае срыва или еще хуже, облома ледовой стены.
- Не торопись, Альберт. Шагай аккуратно, внимательно осмотри колени на
лестнице.
- Хорошо, что делать наверху?
- Закрепись там. Если получится, заверни ледобур.
- А если не получится?
- Вбей ледоруб и выбирай веревку через жумар.
- Понял, иду. – произнес журналист и начал подъем вверх.
Воронцов выдавал веревку по ходу движения Альберта, пристально
наблюдая за каждым шагом напарника. Лестница начала прогибаться под тяжестью
поднимающегося, было неизвестно, как она закреплена наверху, да и закреплена ли
вообще. Металл скрипел и постукивал замороженным треском, задевая тонкие нити
нервов неопытного верхолаза. Руки подмерзали, из носа лезла жидкость, а глаза,
широко раскрывшись, выдавали страх. «Что же я делаю… Лезу по лестнице над
пропастью, из которой не может быть спасения никогда. Никогда туда больше никто
не спустится, чтобы помочь мне. Никогда никто не спустится, чтобы поднять мое тело.
Пройдет не одна тысяча лет, прежде чем эти льды растают и отпустят меня» -
наверняка Альберт думал так, намертво вцепляясь руками в очередную ступень.
Лестница прогнулась дугой, когда журналист достиг ее середины. Виолончелью
стонущей загудел лед впереди.
- Не спеши. – успокаивал его Воронцов.
Альберт сделал еще один шаг наверх. Вдруг, лестница начала соскальзывать.
- О-о-о… - произнес он.
- Нормально. Вроде не съехала. Я тебя держу, если что.
- Если что?
- Не думай об этом, просто лезь.
- Классно. – прошептал бразилец, продолжая подниматься.
- Ты же альпийский спасатель, неужели впервые трещины переходишь?
- Трещины Кхумбу – да!
Альберт был прав, ледник это не просто лед. Это не тот лед, который
раздражает прохожих по пути в магазин, рядом с которым престарелый вахтер
помогает пенсионерке, страдающей язвой желудка, разламывать ломом грязный
карамельный покров. Это не тот лед, который шлифует буксующая новенькая
кредитная иномарка. Это не тот лед, что скапливается под балконным окном. Кхумбу
– это масса целого города, спрессованная в тяготеющий лед, стекающая вниз,
разламываясь и разрушаясь, снося все на своем пути. Долго, почти вечно. Лед Кхумбу
– ярость веков во плоти.
У Миши резко заболела голова. Отошел в сторону. Он схватился за лоб,
пытаясь вручную унять боль, но ничего не вышло, мешался фонарь. Может быть,
лямка была слишком туго натянута, а может шапку сжало. Он отвлекся и слегка
склонил голову, прищурив глаза. Воронцов прижал руку над бровями, дабы рассеять
ощущение мигрени, но подняв глаза на лестницу, обнаружил ее пустой. Веревка
тянулась вверх и исчезала из виду за ледовой верхушкой, на которой должны были
стоять крепежи.
- Эй! – крикнул Воронцов, - Альберт, ты где?
- Сейчас! Ледобур кручу! Черт, лед каменный… - сквозь зубы ответил он.
- Жду тебя!
Альберту все никак не удавалось нарезать резьбу в монолите гранитного
льда. В тот момент для него это было также невообразимо, как бурить отверстие
штопором для винной пробки в корпусе танка.
Михаила настиг приступ мигрени. Разъедающая кость боль сочилась сквозь
холодный лоб. Он ухватился обеими руками за голову, держа веревку в одной из
них. От этой боли его начало тошнить и он упал на лед, стоя на одном колене. Ему
хотелось кричать и взвизгивать, но дикая давка создала пустое пространство внутри
черепной коробки. Стиснув зубы, Воронцов стал массировать лоб. В горле скопилась
слюна, ее привкус напоминал синтетический жженый метал. Хотелось плеваться и
выблевывать всю эту мерзость наружу, но не получалось. Закружилась голова и
Миша отпустил веревку. Лестница начала соскальзывать с поверхности стены и
стремительно скатывалась в черную бездну. Михаил застрял внутри разрывного
давления в мозге и потерял контроль над движением тела. Лестница сошла с края
площадки и тихо полетела в черную трещину, лихо, исчезнув во мраке. Альпинист
машинально бросил руку падающему объекту, но дотянуться не смог. Этого рывка
хватило, чтобы покатиться в сторону расселины навстречу неизвестности. Ледяная
площадка была, словно отполированный каток на чемпионате мира по фигурному
катанию и Воронец ретиво скользил в пропасть на спине, в гортексовой куртке.
- Готово! – крикнул Альберт, повернувшись к месту, где была лестница.
Он оцепенел от увиденного – лестницы нет.
- Срыв! – провопил Воронцов защемленным голосом, съезжая в трещину.
Альберт схватился за веревку и вбил кошки пятками в лед. Михаил сорвался.
Его глаза устремились в бесконечную темноту смерти в трещине. По его телу
пронесся неистовый импульс, подобный взрыву звезды. Ощущение, что приходит
после паралича рывка. Падение началось. Журналист был защелкнут в ледобур. За
два мгновения он успел вытянуть короткий остаток веревки, на конце которой
пристегнут Воронцов. Рывком Альберта дернуло в сторону трещины, и он сделал шаг
вперед, оттянувшись назад. Он, почти упал на спину, держа длинный небрежный
схват, что зажимал девяти миллиметровый шнур. Статика растянулась, Михаил
повис над бездной, пролетев чуть меньше трех метров.
- Ты там, на чем стоишь? – окликнул он Альберта.
- Я лежу! На льду. – ответил тот.
- На ледобуре ты?
- На буре! – голос Альберта подергивался.
- Ты его завернул или забил? – дотошным тоном выпрашивал Воронцов.
- Закрутил! Закрутил я!
- Самостраховка? – продолжал Миша.
- Да! – Журналист раздражался каскаду вопросов.
- Ну, отлично тогда. Лестницу уронил зачем? Надо было крепить.
Воронцов начал выравниваться в воздухе, чтобы раскачаться.
- Что делать сейчас? – судорожно вскрикивал Альберт.
- Держи пока! Я сейчас попробую вылезти.
- Держу! – подтвердил журналист.
Ледолаз висел в самом центре трещины, край от него был в двух вытянутых
руках. Он стал вытягивать ноги, запускаясь в маятник.
Миновав злосчастную трещину, Воронцов и Альберт двинулись дальше,
выискивая человека, что кричал откуда-то сверху. Они быстро передвигались,
окликая своими голосами возможного пострадавшего. Поиски затянулись.
Альпинисты уверенно шли вперед, преодолевая все новые и новые ледовые
образования, сераки и трещины. Бесконечная гряда ледяного, сползающего вниз,
гиганта выдавливала все силы. Голоса о помощи более не было слышно. Воронцов и
Альберт вышли за перегиб и почувствовали на веках первые лучи рассвета.
Мимолетное, резкое, страстное появление солнца. Но туман… Повсюду туман.
Миша, пройдя несколько десятков шагов, понял – они вышли в долину
«безмолвия». Под ногами щедрые залежи снега. Возникло ощущение, что он валил
здесь так, как валит на Урале в теплые дни февраля. Кто-то ведь и вправду думает,
что нет альпинизма в Уральских горах. А он есть.
Воронцов посмотрел на бразильца, задумчиво поправляя шапку.
- У тебя очков нет чтоль?
- Есть. – ответил Альберт.
- Так надевай. Мы в тумане, в который светит солнце, сечешь?
- Ну…
- Что ну, то? Глаза сожжешь, будешь слепой.
- Окей. А где мы?
- В долине. Слева плечо Эвереста, справа Нупцзе, а прямо если идти, то, как
раз упремся в стену Лхоцзе.
Из-за кромешного тумана не было видно ничего в радиусе полутора метра.
Воронцов махал рукой в разные стороны, указывая направления, но его рука в то
время исчезала в молочной дымке.
- Аа… Понятно.
- Предлагаю заварить по чаю и поискать кого-нибудь.
- Да, я достану газ.
- А я свяжусь с нашими ребятами.
Альпинисты не понимали, который был час, поэтому они старались делать
все быстро и в то же время не торопиться, так как видимость была нулевая. Тем не
менее, чай был заварен успешно и на обед поданы запасы перекуса и остатки
завтрака. Шоколад в горах – это вещь безусловная и абсолютная. Можно
представить, как где-то в параллельной вселенной есть планета, где горы повсюду и
существуют разные народы с преимущественным альпинистским нравом, то бишь в
горы ходят на такой планете часто и практически все. Так вот там, наверное,
шоколад был бы равносилен цене валютного золота. Да, настолько важен на высоте
шоколад, какао, конфета.
*
Воронцов в былые годы еще отвечал на странные вопросы. А вопросов этих
было очень много: зачем? куда? для чего? и тому подобное. Да, вопросы
правильные, но дать правильные ответы, увы, удается не каждому. Мишаня был
из тех людей, кто мог дать правильный ответ.
Однажды, он в очередной раз увольнялся с работы, но босс решил, что
имеет некую форму власти над остальными. Воронцов зашел в здание, поднялся
по лестнице, поднялся на лифте, прошел по коридору, зашел в офис, поздоровался
с администратором, прошел мимо кабинетов и дошел до рабочего зала с
множеством отделений, в одном из которых находилась его рабочая ячейка. Он
собрал вещи в рюкзак, попрощался с коллегами и наткнулся на секретаря –
ассистента босса фирмы. Им была хорошенькая молодая женщина с легкой
вульгарной внешностью - подчеркнутые основные детали, к которым все
мужчины были неравнодушны.
- Простите, мне пора идти. – произнес Воронцов, оглядывая лицо
секретарши.
- Для начала вам нужно зайти к директору. – ответила женщина,
пристально вглядываясь Воронцову в рот.
- Зачем?
- Так надо.
Голос внутри Воронца громко и четко сказал: «Охренеть.», но это не особо
помогло, и Миша двинулся к кабинету босса. У босса все было как у босса:
большущий стол, большущий экран, большущее кресло, большущий кабинет,
большущее окно и черт его знает, что еще могло быть у этого босса
большущим. Конечно, еще была машина и, сто процентов, огромный дом,
квартира.
- Так, так. Воронцов. Уже собрались, я вижу. – начал босс.
- Ну, да. И вы об этом знали. Мы говорили об этом три раза. – ответил
Миша.
- Да-да, знаю. И все три раза вы мне рассказывали о каких-то горах, что-то
философское, глубокое, тонкое и высокое. А, вы говорили про Тибет. Верно?
- Непал…
- Что, простите?
- Я еду в Непал.
Воронцов пронзительно посмотрел в глаза человеку в дорогом костюме, что
сидел и вертелся на кожаном кресле.
- Это не важно, потому что вы нужны здесь. Вы должны работать,
потому что вы нужны нам.
- В контракте все условия расписаны, решение принято, все сделано
правильно, я уже ушел.
- Нет-нет, постойте. Вы же знаете, кто я такой… Знаете, что я не сам по
себе, как вы. У меня, в отличие от вас, есть обязательства и ответственность.
И я предлагаю вам подумать об этом. Что будет, когда вы вернетесь обратно?
Будете опять искать работу в фирмах с директорами, с которыми я по
выходным стреляю по уткам? Да, бросьте.
Миша расслабился и откинулся на спинку стула, свесив голову назад. Он
закрыл глаза, подышал и вернулся в обратное положение.
- Спасибо, что пригласили меня на эту беседу, я почему-то полагал, она
будет бессмысленной. Но, как оказалось, я был не прав.
Лицо босса налилось удовлетворением, и он приготовился встать с кресла,
чтобы пожать Воронцову руку.
- Но, - продолжил Воронцов, - Я думал, зайду, выслушаю вас и, как обычно, не
найду, что сказать и напрягусь, как и всегда это со мной было. Но, почему-то,
сейчас я не ощущаю этого. Мне не страшно, я не злюсь. Может быть, вы знаете,
почему я спокоен? Вы мне угрожаете прямо в лицо, пытаясь угнетать мое
сознание своей хозяйской наглостью. Любопытно, что мне особо нечего сказать о
вас. Образы всеобъемлющей власти так могут запугать, что ситуация кажется
безысходной. Но бояться нечего. Мне нечего, а вам просто необходимо. А знаешь
почему? Потому что ты врос в эту роль, у тебя нет выхода отсюда. А у меня то
есть. Ты неправдивый, а я честный. Ты гребешь под себя, а у меня ничего нет. Ты
вряд ли сможешь сделать что-то просто так, помогая кому-то… Ты держишься
за свой чемодан с деньгами, падая с самолета. Что уж там, ты даже не
понимаешь, насколько ты крохотен здесь, презирая свою жизнь и предавая ее
бессмысленной игре в босса. В твоей жизни просто нет жизни, ты призрак в
пиджаке. К сожалению, ты иллюзия, которой я обязан сказать спасибо. Ведь до
встречи с тобой, я даже и не подозревал, сколь безгранична моя жизнь. Ты сука, а
я свободен.
Воронцов подошел к боссу ближе и посмотрел ровно в один глаз.
Молчание. Шуршание куртки, Воронцов накинул рюкзак на спину и произнес:
«Спасибо. Всего хорошего…»
*
Связи не было. Туман. Альпинистам нужно было двигаться вперед, иначе они
рисковали временем, которого было мало у пострадавшего, чей голос они слышали,
взбираясь по ледопаду. Этого голоса уже не было слышно более. Воронцов
посчитал, что пострадавший совсем обессилел и, скорее всего, он лежит где-то там,
тяжело травмированный и шепчет, ибо сил на громкий зов о помощи уже нет.
Альпинисты позволили себе отдохнуть и поразмышлять над дальнейшими
действиями. От погоды зависело очень многое, а нулевая видимость в разы
повышала показатель риска, как для пострадавшего, так и для бразильца, так и для
Воронцова.
- Ладно, давай идем. – произнес Воронцов.
- А это не опасно? – спросил Альберт.
- Опасно. Теперь ты никуда не пойдешь?
- Пойду… Просто, каков у нас шанс на успех при таком брожении в тумане.
- Какой-то есть... Держи веревку, цепляйся. Я пойду вперед, между нами
будет около двадцати метров. Когда я остановлюсь, ты пойдешь ко мне по краю
радиуса моей точки. Твоя задача, внимательно слушать.
Заснеженная долина была переполнена. Густые клубы облаков вливались
вглубь и вращались, упираясь в снег. Было слышно, как туманная смесь давила снег.
Повсюду. Изначально, альпинистам показалось, что это шаги других восходителей.
Но, через некоторое время стало ясно, что они попали в слепую западню.
Где-то далеко отсюда, не в Гималаях, не в Азии, возможно, даже не в этом
мире, под горой из красно-рыжего песка, но с заснеженной вершиной, стекает
ледник. Где-то в этом одиноком царстве средь пустых метеоритов, в сумраке
горящего заката, сквозь черный горизонт, где звезды все над головой мерцают и
вьются от того, что все летит вокруг себя куда-то в неизвестность. Там, под черным
небосводом, под каменистым ледником, что слег в руинах, под горой, вершина, чья
забвенна всеми ткань, ибо о ней никто не знает. В красно-рыжих дюнах, объятых
скалами острее всяких ножниц, падает дыра вглубь старого-старого света. И
заглянуть туда невозможно, и прыгнуть опасно. Лишь сквозь редкую линзу можно
узреть глубину сей пещеры с высоты. На скалу не забраться, это верная смерть, если
только на мачту вскарабкаться, что примкнула к одной из каменных стен. Где-то там,
в глубине, происходит все, совершенно неясно. И тот, кто посмотрит туда, увидав
ребра на красно-песочной ткани, устремляя свой взор все глубже, не найдет там, что
ищет. Все будет проще и он увидит все то, что было всегда и теперь пред глазами.
Останься в покое, в этом ведь смысл. Замысел прост, как простейший закон,
останься в покое. Родившись, взлетая с планеты, учиться, исследовать космос, найти
свою суть, шагнуть за пределы, влюбиться, открыть, научить и понять, оставляя в
покое, останься в покое, вернуться обратно. Опять и опять, и опять.
Воронцов и Альберт все шли кругами, в тумане, связанные веревкой. Прошло
больше одного часа, им удалось прочесать около ста квадратных метров. Долгий и
тяжелый поиск продолжался, и альпинисты повторяли окликать ненайденного
человека.
Этот самый человек, возможно, лежал рядом, слегка заваленный
свежевыпавшим снегом. Таким густым, что ложится на землю широкими хлопьями.
Он лежал настолько обессиленный, что уже даже не моргал, не то, чтоб говорить, он
просто спал с открытыми глазами. С виду бы любой мог сказать, что это конец, но
сердце билось, он дышал. И ясно было, что травмировал он ногу: то ли лодыжка, то
ли колено, а может бедро. Почему он один? А кто ж его знает, может и не один. Его
товарищ по связке висит в трещине мертвым, потому что уже замерз. А того
прижало, ушибло. Не важно, пока не найти, но уже не найти. Он там где-то, остался
лежать, дожидаясь долгожданного рая. Столько пройти, испытать, казалось бы,
слишком много боли для одного человека. Конечности отмирают не просто,
особенно ноги. Они сражаются до последнего быть частью человека, ведь это
великая честь. Не быть человеком великая честь, а быть его частью. Нога замерзает
и крови все меньше, ощущение холода сковывает пальцы, пока что можно ими
шевелить, но совсем немного времени и все, что ниже голени уже онемело. Нога
пухнет, краснеет и начинает очень сильно болеть, болит она так, словно ее отрывают
в замедленном режиме воспроизведения, ее оторвали, она умерла, почернела, нога
стала трупом, без жизни. Все, что когда-то связывало тебя с твоей ногой, ушло
навсегда. Осознать это тяжело, но до этого момента еще надо дожить. Мертвая нога
медленно начинает забирать все живое из твоего замерзающего тела. Начинает
болеть выше, выше, понемногу. Сил уже совсем не остается и приходится просто
ложиться и ждать. Проходит полчаса, ты понимаешь, что надо что-то делать, как-то
выбираться из этой ситуации. Чувствуешь, как рядом ходят спасатели и кричат,
пытаясь найти тебя. Да, ты пытаешься встать, но не получается даже попытаться.
Внутри тебя уже все уснуло, нет паники, нет страха, нет никакого огня, все это было
раньше, когда ты только поломался. А сейчас ты ждешь, медленно засыпая, почти не
чувствуя боли. Однако, боль, которую пришлось до этого момента испытать была
невыносимой и ужасной. Ты слышишь, как шаги спасателей отдаляются, их голоса
размывает в тумане, наворачивая звуковые фантомные миражи. Меняется запах,
приходит ощущение теплого ветра. Зеленые луга с красными цветами повсюду и
солнце светит рассеяно сквозь кроны густых лиственных посадок. Ты ощущаешь
последний импульс в голове, и сознание растворяется. Теперь уже все. Вот этот
финиш, занавес, the end.
Воронцов знал чувство беспомощности, как никто другой. Несколько случаев
переворачивали всю жизнь с ног на голову, а сделать было возможно лишь что-то
совершенно бесполезное. Беспомощность в его лице обрела иной смысл от
привычного, ведь его борьба за жизнь давно ему все показала – беспомощности по
отношению к себе не существует. Беспомощен был Воронцов, когда не мог помочь
другому, а так сильно хотел. И готов был собой пожертвовать.
Погода оставалась хмурой, туман не рассеивался, а вечер стремительно
приближался. Альпинисты часто останавливались, чтобы слушать, что происходит в
долине. Местами сильные порывы ветра и свист доносился с верхних гребней
Нупцзе. А в остальном было тихо, как в штиль на пляже Шри-Ланки. Такого тумана
альпинисты не видели нигде, обычно это облачная завеса, быстро сменяющегося
потока воздуха, а в этот раз все было как в дыму. В медленном и тяжелом дыму.
Порой Михаил опасался сделать вдох, принимая все за брыд.
С неба вид на самые высокие горы мира был художественен и поэтичен.
Солнечный день, ветер срезает слои снега с белых козырьков и уносит их в твисте.
Куда человек пойдет дальше, неизвестно. Высоты редеют и остаются лишь те места,
в которых никогда никто из людей не бывал. Секретные ходы, что вроде бы, ничего
из себя не представляют, а тайну хранят. Загадочный образ, вертящийся в голове.
Никто из людей не был там, никто из живых не был там. Вот это загадка. Да, можно
увидеть с самолета, можно увидеть со спутника, можно посмотреть на фотографию.
Тогда можно и не выходить из дома, а смотреть видеоряд с парком, что в двух шагах
от родного двора. Всегда будет тот самый секрет, от которого только один человек
сходит с ума и становится феерически счастливым. Да, это ощущение, когда истина
на секунду приоткрывает завесу и можно называть себя просветленным. Все таки,
это так здорово, когда человек заблуждается в своем уме, заходя так далеко,
насколько это возможно, а потом пытается выйти. И выходит с другой стороны.
Михаил и Альберт молча допивали чай и доедали приготовленную кашу.
Воронцов настороженно вел себя, приготавливая себя к мысли, что допустил
неизбежную ошибку. Альпинисты пошли вперед, исследуя снежный ландшафт.
Геометрический танец на снегу. Шли кругами, замыкая линии, переходя на новые
квадраты до тех пор, пока не уперлись в стену Нупцзе. Что это означало? - Все плохо,
они потеряли время, сбившись с пути.
- Черт! – вскрикнул Воронцов.
Альберт все понял и опустил взгляд. Михаил сбросил с себя рюкзак, открыв дно. В
запасных перчатках была завернута пачка сигарет. Достав ее, он сел на свои вещи и
закурил. Альберт посмотрел на него и Воронцов улыбнулся.
- Знаешь, сколько ей лет? – спросил он.
- Сигаретам?
- Семь лет.
- И ты себя так испытывал? Зачем?
- Ха-ха-ха, - смеялся Миша, - я их забыл. И они все это время лежали в
запасных перчатках.
- Хех… - улыбнулся в ответ Альберт.
- Понимаешь, что сейчас произошло, да?
Бразилец кивнул, промычав, и сел на свой рюкзак напротив Миши.
- Мы потеряли того человека. И он, скорее всего, умер, пока мы тут бродили
как слепые котята. – Воронцов злился.
- Но, мы ведь можем вернуться.
- Мы опять будем блуждать и неизвестно куда придем, а уже темнеет.
- Но мы можем попытаться? – спросил журналист.
- И что это даст? Собьемся с пути еще больше.
- Вдруг, он в трех метрах от нас…
- Предлагаешь искать дальше?
- Пойти в сторону тропы, поищем до темноты.
Воронцов вздрогнул от импульса надежды, что промелькнула внутри. Но для него
все было ясно и он, вряд ли, верил в успешные поиски загадочно пропавшего
альпиниста. А попытка стоила всего, что было возможно. Так, они пошли в обратном
направлении, стараясь не отдаляться от старых следов. Тщательно осматривая метр
за метром, альпинисты звали потерянного человека. Казалось, это совершенно
другой мир. Горная атмосфера обманывает человеческий ум, щедро одаряя
немыслимой красотой, обращая в свое таинство. Извечное царство, что дано для
того человека, который поймет, что этот мир нечеловеческий. Прошел один час, за
ним второй, третий и наступила темнота. Несмотря на это, Миша и Альберт
продолжали поиск. Стало холодно, силы заканчивались, хотелось есть и пить.
Бразилец остановил Воронцова, нехотя сдаваясь и молча отдавая неизвестного
альпиниста в руки смерти.
И руки эти всемогущие. Кто-то из людей будет говорить, что смерть
невероятно ужасна, жестока и не бывает в ней никакой красоты. Руками своими
крепкими, смерть разрывает скалы и сбрасывает многотонные глыбы вниз на
отважных ребят, что без злого умысла отчаянно пошли на штурм вершины. Именно
смерть цепкими когтями впивается в ногу того, кто внезапно уносится в трещину,
стаскивая за собой всю связку. Ледоруб рвется как бумага. Карабин гнется, как
пластилин. В этом мире все неоднозначно, потому что смерть начинает сходить с
ума. Одним людям везет, а остальным так и не выпадает шанса быть в горах. Таков
баланс судьбы, что расторопно подает на наши столы блюда различной категории
трудности.
Альпинисты развернули палатку и принялись топить снег. Ночные пейзажи
были для них недоступны, но картина вокруг изменилась. Белая дымка тумана стала
еще более зловещей в свете фонарей. Воронцов не мог о чем-то думать и просто
смотрел в цилиндр, наблюдая за нагревающейся водой. С неба было видно, как
луна освещает Лхоцзе, Джомолунгму, Нупцзе. Их длинные тени превращались в
острые крылья, что устремлялись по земному покрову в горизонт. Ночь на земле.
Куда же она отвезет их сегодня…
Миша слушал, как гудит металлическая прослойка, нагреваемая горящим
газом, и как вода начинает вихрем носиться внутри полости. Этот гул пробудил
воспоминание жуткое и опасное.
*
Когда-то давно, в один майский жаркий день он вернулся на базу Талгар с
перевала Кок-Булак, сбросил снарягу и пошел в баню. В альплагере находилось
около сорока человек, часть из них - персонал, остальные готовились к
восхождениям и устраивали свой досуг так, как только было возможно.
Покрасить забор, поухаживать за клумбами, отремонтировать старую крышу
одного из домиков было нормальным занятием на день простоя. Девчонки,
собравшись толпой, смотрели какой-то фильм в столовой. Время подходило к
закату, и народ на базе уже был расслаблен. Вечерняя дымка подкатывала сквозь
мощные зеленые ели, что стояли очень густым лесом вокруг лагеря. Ясное небо,
неподалеку грохочет река, бурным потоком, устремляясь вниз по ущелью.
Воронцов, хорошенько пропотев, вышел в предбанник и снял крышку со
стеклянной бутылки, осуществив щедрый глоток холодного тянь-шаньского
пива. Тишина. Воронцов сидел с закрытыми глазами у маленького окна, в которое
прощальными нитями проскальзывали последние лучи рыжего теплого солнца. С
его плеч поднимался пар, словно густой синий дым. Миша слышал, как кто-то
ходит по каменным дорожкам, шаркая тапочками или развязанными шнурками.
Вдруг, из далека, совсем с другой стороны донесся глухой стук. Сначала он
соотнес это с камнями, что перекатываются в реке и бьются друг о друга, но
река была в другой стороне. Она была слева от его лица, а стук доходил почти
справа. Он сделал еще один глоток пива и зашел обратно, сев в парилку.
По сильной горной реке поползла тонкая нить из грязи, и чистый белый
поток резко обратился в багрово-бурую массу. Послышался грохот. Воронцов
грелся, наполняя свои легкие горячим воздухом. Удар выше по ущелью. Миша
открыл глаза, в ту же секунду выбежал на улицу с разрывным криком: “Сель!”
Он повернул свою голову, замерев на месте при виде яростного потока
грязи, воды и камней, что неслись на лагерь как стадо бизонов. Селевая масса
стремительно надвигалась, оглушая страшным боем перекатывающихся камней.
Словно армия демонов прорывалась вперед с барабанным аккомпанементом.
Воронцов растерялся. Вокруг паника, все бегут в разные стороны. Девчонки
продолжают смотреть кино в столовой на фоне катаклизма, что виден из окна.
Миша подумал, что это конец. Поток достиг елей, что стояли на склоне.
Деревья стали ломаться, трещать, падать. Но сквозь них могла течь только
вода. Воронец рванул к вышке, у которой собралась толпа.
- Сюда! Быстрее, пока камни не пошли! – кричал он.
Ребята побежали в сторону реки, девчонки лениво вышли из столовой,
услышав крики снаружи. Миша махал им руками, стоя с полотенцем на поясе.
Позади него сель, что прошибая деревья, несся вниз к лагерю. По камням и
тропинкам между домов понеслась грязная вода с мелкими камнями. Воронцов
погнал всех, кто остался к реке. Деваться некуда. Камни заполоняли все, снося
хижины с фундамента, уволакивая их вниз. Альпинисты подбежали к реке
шириной около 6 метров. Поток был настолько мощным, что сносил с ног
хрупкие женские тела. Выстроившись цепочкой, схватившись за руки и держась
друг за друга, мужики и женщины стали перебираться через реку, падая в ледяную
воду и бившись о камни. Стоял жуткий грохот, будто войско всадников ворвалось
в маленькую мирную деревушку. А камни все ползли и ползли, перемалывая все на
своем пути, как жернова. На другой стороне реки был сыпучий крутой склон.
Мокрые, побитые ребята рвали на штурм, невзирая на раны и отломанные
ногти. Все хотели спастись. Впиваясь руками сквозь острые камни, разрезая
кисти, босиком, выбирались наверх, падая замертво с мыслью о том, что удалось
выжить. Постепенно выбрались все, кого-то вытаскивали, кого-то толкали,
тащили с криками, с молчанием, с огнем в глазах, молниями, ураганом. Стемнело.
Воронцов был одним из последних, кто пересек реку, постоянно оглядывался,
выискивая мечущимся взглядом отставших. Потратив все силы, Миша упал на
траву, остальные, кто мог рассуждать здраво, стали считать выживших.
Поток камней перемалывал пространство почти до утра. На рассвете,
альпинисты отправились на поиски выживших, на поиски еды и всего остального,
что было погребено под каменной рекой. Из продуктов уцелели только те, что
хранились в жестяных консервных банках. Их разбросало по всему ущелью. В
основном это была сгущенка, но ребятам не было из чего выбирать, ели все. 8
дней альпинисты оставались отрезаны от всего мира без связи и помощи. 8 дней
оставалось до конца смены. Нельзя сказать, что Воронцов был растерян, да и
кто-то из остальных. Все были рады встрече других людей, что убежали дальше
и остались живы. В конце концов, перекличка оказалась полной, погибших нет.
Есть лишь тысячи и тысячи камней, есть тающие ледники, проворные реки и
спасительные тянь-шаньские ели, за что и кому оставаться благодарным –
непонятно, а так хотелось кого-то отблагодарить.
*
Воронцов пришел в себя. Вода вскипела, Альберт начал разливать кипяток в
кружки. Журчание горячей воды и запах пара успокоили Мишу. Он насыпал ложку
сахара в кружку, Альберт наполнил термос.
- У нас еды то осталось хоть? – спросил Воронцов, копошась в своем желтом
рюкзаке.
- Мы весь день не ели. Осталось все, что брали с собой. – задумчиво ответил
бразилец.
- Давай поедим… Очень хочется есть.
- Доставай тарелку тогда, лапшу заварим с сухарями. На вот, прими, как
поешь, это белок.
Альберт положил две яйцевидные капсулы на столовую пенку перед
Воронцовым. Альпинисты стали потихоньку переодеваться, сушиться. Миша снял
ботинки вместе с кошками и поменял носки. Его взгляд был печален. Именно ему
придется решать судьбу завтрашнего дня. Оставаясь без связи, идти вслепую с
одной единственной надеждой - встретить людей из пропавшего лагеря. В этой
обстановке воздух будто бы исчез, вдох ощущался совсем плохо и был похож,
скорее, на выдох.
Воронцов и Альберт ужинали вне палатки, обсуждая погоду и, пытаясь
подбодрить друг друга глупо шутили о своих нелепых жизненных неудачах. Нужен
отдых, сон, за время которого, многое встанет на свои места и на утро будет гораздо
проще принимать решения, которые в данный момент в голову совершенно не хотят
приходить. Штиль. Туман лежит бездвижной массой. Воронцов залез в палатку и лег
внутрь спального мешка, разогревая холодные пальцы на ногах. Альберт что-то
пробормотал перед тем, как закрыть тамбур и повесил фонарь под конек.
- Ты, что, молишься? – спросил его Михаил.
- Ну, да… - ответил бразилец, сложив пуховку под голову.
- А кому? – поинтересовался засыпающий Воронцов.
- Горам, Миша. А ты разве не молишься?
- Вслух че-то не пробовал.
Красно-серая палатка на снегу. Внутри погас фонарь. Ветра нет, а туман
исчезает. Альпинисты спят.
Утром ребята поняли, где находятся, неожиданно для себя. Недалеко от них
разламывались ледовые каскады, значит, первый лагерь должен был быть где-то
здесь. Следов палаток или людей Воронцов не заметил, тщательно осматривая
ледорубом свежий сглаженный вчерашним туманом снег. Возможно, лагерь
перенесли выше. В его голове появился замысел быстрее собираться и идти.
- Альберт. Давай, пошли. – подойдя к их палатке, произнес Миша.
- Нам нужно поесть. – ответил бразилец.
- Да, тут пройти немного. Вверх подняться только. – он указал рукой на
ледовые поломанные террасы, что закрывали верхний вид на долину безмолвия.
- Мне кажется, приступ голода произойдет гораздо раньше того, как мы
пройдем этот лед.
- Пх… - Воронцов сморщился и вздохнул.
- Кашу сейчас заварим.
- Ладно. Пойду, осмотрюсь, может, найду следы вчерашнего парня.
- Далеко не ходи только.
Высота около шести тысяч метров. Кислорода в воздухе все меньше.
Организм перестраивается с каждым пройденным метром подъема. Мозг медленно
начинает заплывать. Медленно. Почти незаметно. Воронцов топчется вокруг одного
места, словно чувствует пропавшего человека. Немного копнув снег, он понимает,
что это всего лишь сложившаяся морщина. Он четко понимал, что оказаться на месте
закопанного и обессиленного альпиниста это невыносимое страдание. Он понимал,
что тот до сих пор может быть жив, кое-как дыша лежа под снегом, ощущая у себя
под ухом вибрации от шагов Воронцова. Этот поиск может продолжаться вечно.
Миша останавливается и вновь тяжело вздыхает. На фоне, позади него
гималайские бело-черные пики, яркое небо. Стены Эвереста и Нупцзе образуют
сдавливающий картину коридор, что рождает странное ощущение внутри Михаила.
Парестезия недосказанности. Этим он оставляет попытки и возвращается к палатке.
- Ну, что. Готова кашка твоя? – присаживаясь на рюкзак, спросил Воронцов.
- На, держи. – ответил Альберт, подкинув пакет с сухой кашей для заварки.
- С малиной… Любопытно.
- Колбаса, сыр, курага. Набивай карманы, в общем.
- Вот, смотрю я на тебя, Альберт и вижу футболиста. Такого в желтой
футболке, цветов флага бразильского. Вылитый Рональдо. А как слышу, как ты мне
тут про курагу с колбасой заливаешь, че-то не верю, что ты из страны кафе пеле.
- А я на тебя смотрю и что-то не понимаю, где ты носишь с собой гармонь,
балалайку и бутылку водки. Может от того твой рюкзак такой тяжелый.
- А ты, что щупал мой рюкзак на тяжелость?
- Твой рюкзак нечеловечески тяжелый, тебе стоит с этим что-то сделать.
- Интересно, оставить чего. Да, вроде все нужно.
- Не обязательно. Просто иначе распределить вес… - Альберт замолчал, резко
взглянув на Воронцова.
Они оба замерли, почувствовав резкий порыв холодного ветра. Подняв
головы вверх, альпинисты увидели желтый квадратный флажок на фоне голубого
ясного неба. Он колыхался и вертелся, направляясь в неизвестном направлении со
стороны ледовой сходни.
В спешке, двойка собралась выдвигаться. Нацепив снаряжение на обвязки,
ребята пошли вперед. Погода не менялась, но время от времени поддували порывы
ветра, взращенные, будто из вакуума. Воронцову становилось не по себе, он
ощущал резкие головные боли и рвался преодолеть ледовые трещины, что отделяли
их от пути наверх.
Второй лагерь предположительно располагался на высоте от 6400м до 6600м,
оба альпиниста понимали, чтобы набрать такую высоту от их места нахождения –
6000м, понадобится не один час.
Воронцов шел впереди, поглядывая назад, в ожидании Альберта. Спешка.
Миша выбирает веревку. Не решает меняться, чтобы сохранить темп. Участки, где
трещины можно без проблем обойти, рассеиваются, как вода на ладони. Альберт
говорит, что хочет пить и сделать перерыв. Воронцов останавливается,
подготавливая снаряжение для дальнейшего преодоления трещин. Ввернул
ледобур под ноги, выбрал три с половиной метра, убедился, что участок трещины
самый узкий из возможных. Трещина косая, пониженная. Альберт пьет воду, и
готовиться страховать Мишу через ледобур, вкрученный в пол. Воронец готов к
прыжку. Ледоруб в руке, приходиться рвать практически с места. Удачный выстрел и
Воронцов на другом крае трещины. Зарубает инструмент и вщелкивается. Альберт
вяжет «австрийский» и цепляет рюкзак Миши. Выдает веревку. Оба ранца пересекли
участок над пропастью. Наступила очередь бразильца. Отвернул ледобур, выдал всю
веревку. Воронцов вкрутил 2 ледобура у себя, закрепил устройство, бросил перила в
трещину, приготовился принимать. Альберт сиганул вперед. Удачно. Воронцов
выкрутил буры и собрал веревку. Невыносимая жажда защемляла глотку. Попил
воды, с трудом оставив бутыль в покое.
- 50 метров прошли. – произнес он, широко отдышавшись.
- Еще две ступени пройти, и будет обзор, видишь? – обратил его внимание
Альберт.
- Да, вижу. Все лестницы послетали, нахрен. Если трещина шире будет, то
дело дойдет до безумия.
- Не надо торопиться.
- Я не знаю, что здесь происходит, Альберт! Понимаешь? Ты, может быть,
понимаешь, раз у тебя все в порядке с головой? Так объясни мне. – Воронцов надел
рюкзак, взял веревку и пошел дальше.
Альберту ничего не оставалось, как смотреть на его затылок и идти вдоль
узких и широких трещин, обрушенных ледяных камней, хрустя тающим вчерашним
фирном. Под ногами на снегу или под ним он то и дело замечал какие-то цветные
ленточки, куски тряпок. Про себя он подумал, что Миша просто не придал этому
значения.
Еще полтинник подъема был с двумя трещинами поменьше, но зиг-загами
настолько надоедливыми, что Воронцов начал уставать по-настоящему. Прошло 2
часа с момента выхода, но впечатление было иное. Практически бесконечный
снежно-ледовый вакуум. Миша объявил об отдыхе. Только вода. Единственным
желанием была прохладная свежая вода, очень важно было не дать проникнуть в
голову мысли о холодной подслащенной газировке. Будет обидно еще об этом
ляпнуть напоследок и съехать с катушек так, что размоется граница симптомов
гипоксии и желания попить лимонад. Ведь от дикого желания недостижимого
ледяного сиропа можно умереть.
Порыв холодного ветра и вдруг, штиль. Куски красных, желтых, синих, серых,
оранжевых тканей плыли по небу над головами двух альпинистов. Лагерь номер 2
или все, что от него осталось, расползлось по участку долины. Около пятидесяти
палаток, буквально разорванных в клочья, перевернутые и сломанные, все вещи и
припасы в хаосе разбросаны на тающем снегу. Такую печаль случается видеть тем,
кто бывал на останках катаклизмов разного характера, будь то война, цунами,
ураган. Мертвое одинокое место, обрывающее своим видом всякую надежду на
обнаружение живых.
На фоне стены Лхоцзе уничтоженный лагерь смотрелся крайне устрашающе и
нечеловечески безысходно. Чем ближе альпинисты приближались к нему, тем
больше они находили странным происходящее - тел не было. Бутафорский
беспорядок настораживал Воронцова, но о какой бутафории могла идти речь на
высоте 6500 м. Миша и Альберт стали внимательно осматривать лагерь.
Кислородные баллоны, продовольственные коробки, одежда, книги, карты,
телефоны. Опять ни одной веревки, карабина или кошек.
Вдруг. На расстоянии около десяти метров Миша услышал стон. Альберт
вздрогнул, взглянув на Воронца.
- Осторожно… - шепнул Воронцов бразильцу.
Звук доносился из-за палатки, что стояла на половину сломанная,
раскачиваясь на ветру. Еще один протяжный вопль услышал Михаил и стал
приближаться. Шаг за шагом, пытаясь не шуметь и не хрустеть обледеневшим
снегом, Воронцов затаивал дыхание. В своей голове он представлял немыслимую
психоделичную картину, разрешая любой мысли существовать. Ожидая
неизвестного, Миша приблизился на два метра. Дойдя до палатки, он наклонился к
ней и отодвинул частично разорванную шторку.
- Вы че, спите? – взглянув внутрь спросил Воронцов.
В палатке, завернутые в несколько спальников лежали двое. Один
шокированным взглядом смотрел на Мишу, не произнося ни слова. Второй лениво
шевелился и не обращал внимания на происходящее. Обгоревшие треснутые лица,
заплывшие губы, опухшие почерневшие носы, усталые изможденные глаза. Что-то
подсказывало Михаилу об иностранной принадлежности этих ребят, т.е. он
догадался, что они не говорили по-русски.
- Альберт, - обернувшись назад, произнес Воронцов, - Здесь двое, поговори с
ними на английском, нормально.
Бразилец подошел к палатке и заглянул внутрь. В себя пришел второй из
найденных альпинистов и начал рассказывать все Альберту. Говорил он в спешке,
местами невнятно, на его глазах наворачивались слезы, и лицо морщилось, болью
раскатываясь по мышцам и нервам. Воронцов стал осматривать пострадавших на
наличие критичного обморожения. У одного почернели пальцы рук, у второго
следов заморозки не было. Миша вывел их наружу, проверяя на костные и
суставные повреждения. Один сильно кашлял, второй был полусонный. Пока
Альберт выслушивал рассказ, Воронцов готовил кипяток и питание. Из разговора
стали известны их имена – Лазар и Франк, француз и бельгиец. Оба худые,
истощенные. Лазар немного хромал на левую ногу, Франк же передвигался
нормально. Им дали подышать кислородом. Михаил заварил овсяную кашу и
разлил кипяток в кружки, насыпав кофе. Ребята поели и, поблагодарив спасателей,
улеглись обратно в палатку.
- Че говорят? – спросил Воронцов у Альберта, - Где остальные?
- Их было пятеро, они были в базовом лагере чуть больше недели назад. Но
там никого не было. Так же, как и мы, они пошли наверх по установленным
лестницам, надеялись найти кого-то. Все было нормально, до того момента, как они
подошли к этому лагерю – номер 2.
- А зачем они пошли сюда? Ждали бы внизу, ушли бы обратно. – возразил
Воронцов.
- Интересно, а мы зачем тогда сюда пришли?! – ответил ему Альберт.
- Их тоже по рации позвали?
Бразилец впал в раздумье.
- Их было пять человек. Два дня назад здесь их было трое, один ушел вниз
полностью поплывший. Наверно, его мы слышали с ледопада.
- А еще двое где?
- На южной седловине.
- Твою мать. Нет, друг. Вот этих двух надо вытаскивать. А что с остальной
базой? Неужели никого больше нет? Как так?
- Не знаю, Франк говорит, они стояли здесь и ловили связь. На связь вышла
группа из трех человек, запросили помощь, спускаясь с седла. Обмороженного
спускали, сами замерзли. Пятерка Франка и Лазара вышла на встречу. На 1/3 стены
связь пропала, поднялись до верхнего лагеря на стене, заночевали. Утром связи нет.
Пошли дальше, дошли до седла, обнаружили пустой лагерь, никаких следов людей.
Сели на кислород, заночевали. Утром решили продолжить поиски, Франку и Лазару
стало плохо. С ними пошел Поль. Начали спускаться. Двое остались наверху искать
потерявшихся. - бразилец засучил руки в карманы и обернулся в сторону стены
Лхоцзе.
- Сколько времени прошло с момента их спуска?
- 3-4 дня.
- Все, валим завтра вниз. Спускаем этих двоих. Наши, скорее всего внизу,
записку может, нашли.
- Ты проверял сегодня связь? – спросил Альберт.
- Нет. Сейчас выйду.
Воронцов вытащил радиостанцию из рюкзака, поменял батарейки и вышел в
эфир. Тишина. Только повторяющийся вызов Михаила раз за разом становившийся
отчаянней. Спустя полчаса без изменений.
Альберт наблюдал за стеной Лхоцзе. Небо было малооблачно. Почти до
самого заката он смотрел сквозь бинокль на лед и скалы, высматривая каждый
метр. Следов палаток на стене нет. Выше бергшрунда имеются площадки для
промежуточных ночевок, но если в этом месте был такой же ветер, как и внизу, то
палатки оттуда он снес бы однозначно.
Еще одна ночевка. На сей раз Воронцову стало легче дышать. Они с
Альбертом были уже не одни, что не могло не радовать. Руки дрожат во сне,
обмороженные некогда участки мышц, кончики пальцев ноют, болят, напоминая о
том, что все может повториться вновь.
Темная ночь. Разорванный палаточный лагерь. В палатке Франка и Лазара
слышится однократный шепот по севшей радиостанции. Сквозь сон альпинисты
слышат издалека доносящийся голос, но не просыпаются. Голос еще раз выходит в
эфир и произносит фразу на иностранном языке. Задул холодный ветер и вой,
изрезая камень со льдом беспокоит спящих. Воронцов просыпается, лениво ощущая
страх внутри палатки Лазара и Франка. Голос по севшей рации повторяет фразу на
низком баритоне. Миша прислушивается к голосу и слышит радиопомехи.
- У них рация еще работает. – произносит Воронцов.
- … - Альберт пытается выйти из сна.
- Альберт, очнись.
- Ты тоже слышал? – спросил бразилец, открыв глаза.
- Там по-немецки что-то говорят, нет?
- Да нет, по-английски фраза была. Датский акцент.
Воронцов вылезает из палатки и направляется к палатке Лазара и Франка.
Открыв их тент, он слегка раскачивает ребят, взглядом вылавливая
местонахождение рации. Ребята в крепком сне, не реагируют на толкания и шум, что
порождают Миша и Альберт своими передвижениями и копошением.
- Нашел… - шепнул Альберт.
- Иди, ответь.
Миша поправляет спальники европейцев и закрывает их палатку. Бразилец
выходит на связь. Собеседник выходит в эфир еще 5 раз, подробно описывая свое
состояние и дальнейшую возможность развития событий. Разговор прерывистый, но
спокойный. Вокруг безветренная ночь. На связи оказался один из команды Франка и
Лазара, он сообщил о том, что не может спуститься со своим товарищем с южной
седловины самостоятельно из-за обморожения рук. У них есть питье, допинг и
кислород. Еда закончилась, но аппетита и так нет. Михаил принимает тяжелое
решение и не колеблясь дает ответ.
- Альберт, передай им, что мы не можем подняться за ними. Нам нужно
спускать Франка и Лазара в срочном порядке. Пусть выходят вниз по готовности
своими силами.
- Хорошо… - ответил бразилец, печально кивнув головой.
Приблизив губы к серой решетке рации, Альберт транслирует сообщение на
английском языке и пытается вглядеться в ночную мглу на стороне стены Лхоцзе.
Ответа нет. Альберт просит подтверждения приема, но в ответ слышно только
тишину.
- Ладно, Альберт, давай отдохни. Ложись, поспи пару часов. – предложил
Воронцов.
- Да… Пить хочешь? Я чай попью.
- Ну, давай… Тоже глотну, а то как-то холодно стало. И тихо…
- Такой тишины я еще нигде не ощущал. Даже ветра нет. – заметил бразилец.
- Будто мы в одном гигантском гималайском вакууме.
- Я раньше думал, что с высоких гор можно упасть в космос. Поднявшись на
вершину Эвереста, достаточно подпрыгнуть и бамс…
- Любопытно. Ну, так на самом деле и произойдет. Попробуешь на вершине
попрыгать и бамс…
- Они ведь умрут? – Альберт не смотрел на Мишу, он спрятал взгляд в небе,
пытаясь не давить на него.
- Не знаю. Может уже, может через пару минут. В этот самый момент они
уходят из жизни. Кто знает, вдруг, они